Сергей Трифонов – Полет Пустельги (страница 22)
Литвинов дал команду своим бойцам занять ключевые позиции и оглядеть квартиру. Капитан-артиллерист пьяным развязным голосом прокричал:
— Капитан! Забирай свою шпану и валяй отсюда. Здесь квартируем мы, боги войны. Хотя нет, ты можешь остаться и выпить с нами за нас и за победу. И девочек вот можешь попользовать.
Литвинов представился:
— Капитан Литвинов. Офицер отдела контрразведки армии. — Он показал обложку смершевского удостоверения. — Прошу всех представить документы и выложить оружие на стол. — Его бойцы направили автоматы на сидящую компанию. Капитан-артиллерист, с трудом поднявшись из-за стола, гневно заорал:
— Ты что, меня, боевого офицера, пугать вздумал?! Да чхать я хотел на твой Смерш! Я сюда, в Берлин, от Ржева четыре года шел! И не тебе, мрази особистской, мне праздник портить! Ребята! Вышвырните этих хлопцев в окно! — Он стал искать свою кобуру с пистолетом. Но сидящий рядом офицер силой усадил его обратно, а некоторые попытались тихо исчезнуть. Литвинов повторил:
— Документы и оружие на стол.
В этот момент из соседней комнаты раздались всхлипывания. Литвинов с двумя автоматчиками немедленно направился туда. Они обнаружили хозяев квартиры, пожилого профессора химии Берлинского университета и его супругу. Они с горечью рассказали, что одна из женщин, которых сегодня спасли, их невестка, вдова единственного сына, погибшего в Венгрии. Остальных женщин русские солдаты привели с собой. Капитан-артиллерист насиловал невестку третьи сутки подряд. Потом она ему надоела, и он отдал ее своим солдатам. Литвинов попросил хозяев написать собственноручные показания. Он просил прощения за артиллеристов и заверил, что они будут осуждены военным трибуналом.
Во дворе артиллеристы стояли кружком под охраной автоматчиков и пьяными глазами злобно, но со страхом зыркали на своих обидчиков. Прежде чем вести эту компанию в отдел Литвинов подошел к протрезвевшему капитану-артиллеристу и резким, как молния, ударом в грудь свалил его на землю.
— Это тебе за Россию, гад!..
Бросив на улице мотоцикл, я нырнул в арку, огляделся и по деревянной лестнице взбежал на второй этаж дома. Без стука толкнул дверь и оказался в небольшой и аккуратной прихожей. Мне навстречу вышла девушка, черты которой в полумраке прихожей я не мог рассмотреть. Сердце мое колотилось так, что, казалось, будто этот шум разносился по всему дому. Девушка приложила указательный палец к губам, стрельнула взглядом на входную дверь, дав понять, что шум раздается с улицы. Она взяла меня за руку и повела за собой в дальнюю комнату. Затем принесла гражданскую одежду и велела мне переодеться. Пока я переодевался, она, отвернувшись в сторону окна, заговорила полушепотом:
— Я все видела через окно. Они гнались за вами. Они стреляли в вас. Как это страшно! Когда они придут сюда, я скажу, что вы мой брат. Вы больны и будете лежать в постели. Вот, они уже стучат.
Девушка пошла открывать дверь, звенящую под ударами кулаков и прикладов винтовок. Я быстро залез в постель и укрылся теплым пледом. В квартире раздались громкие голоса и топот сапог. Красные производили обыск. В комнату вошли два солдата в грязной штопаной форме, небритые. Они держали винтовки наизготовку, готовые в любой момент открыть огонь. Девушка, стоявшая позади солдат, громко сказала:
— Этой мой брат, Ганс. Он, как и я, студент медицинского факультета университета. Он болен. У него высокая температура и боли в животе. Возможно дизентерия.
Солдаты грубо выругались на тот предмет, что не хватало им самим еще подцепить дизентерию. Они, оставив грязные следы на паркете, чертыхаясь, с шумом удалились.
Девушка вернулась и с улыбкой произнесла:
— Можете вставать, студент-медик.
Я на минуту задержался в постели, рассматривая свою спасительницу. Она была ростом чуть ниже меня, худенькая, стройная. Русые волосы забраны назад в хвостик, перевязанный черной бархатной лентой. Большой и чистый лоб, дужки светлых бровей над карими глазами с длинными ресницами. Тонкий небольшой нос и красивый разрез губ на чуть вытянутом лице. В общем, девушка была мила и очень привлекательна. Вынырнув из уютного ложа, я спросил:
— Откуда вы знаете мое имя?
— Значит, вас зовут Ганс? А меня Доррит. Вот и познакомились. Вы голодны?
— Нет, что вы! Я недавно обедал. — Соврал я, видимо, весьма неумело. Доррит вновь улыбнулась.
— Ну, тогда будем пить кофе. Вам все равно сейчас нельзя показываться на улицу.
Пока она заваривала кофе, я осмотрел квартиру. В ней было пять комнат. Три спальни, гостиная и большой уютный кабинет, вдоль стен которого размещались книжные шкафы. Собственно говоря, книги были повсюду. Гостиная, видимо, выполняла функции и семейной библиотеки. Пробежав глазами по корешкам книг, я заметил, что здесь присутствовали собрания сочинений немецких, французских, английских, русских классиков, античные авторы, энциклопедии, множество словарей и справочников. Много было книг по медицине, биологии, химии.
— Ганс! Я вас жду. Кофе стынет. — Я поспешил на кухню. На столе дымился и источал неповторимый аромат натуральный кофе. В плетеной корзиночке лежало домашнее печенье.
— У вас необычная форма, Ганс. Как я понимаю, вы уже обер-лейтенант? И у вас столько наград!
Я был счастлив. От этих комплиментов. От уюта квартиры и соблазнительного запаха кофе. От присутствия рядом со мной этой замечательной и смелой девушки. Наконец, оттого, что я остался живым и невредимым. Я поблагодарил Доррит и наконец представился:
— Обер-лейтенант Военно-воздушных сил Ганс Баур, командир авиационного отряда особой эскадрильи Добровольческого корпуса полковника фон Эппа. — Я щелкнул каблуками и слегка наклонил голову. Но привычного звука щелчка каблуков не услышал. Я удивленно поглядел на ноги и увидел, что стою в одних носках. Доррит, видя мое изумленное и растерянное лицо, громко рассмеялась:
— Да оставьте вы эти формальности, — от смеха у нее покатились слезы, — садитесь и пейте кофе.
Мы долго и непринужденно болтали. Она рассказала о том, что ее отец, Густав Шаубе, известный в Мюнхене врач-гинеколог и профессор университета. Мать умерла от рака, не дожив до сорока лет. Старший брат Доррит, тоже Ганс, работает ассистентом хирурга в известной берлинской клинике «Шарите». Она учится на втором курсе медицинского факультета университета и готовится стать детским врачом-терапевтом. Я тоже рассказал о своей семье, о себе, немного о войне, о своих наградах. Мы не заметили, как наступил вечер. Я собрал свою форму и сапоги в рюкзак, любезно предоставленный хозяйкой, и уверил ее в том, что вскоре обязательно верну одежду ее брата. Мне очень не хотелось покидать этот уютный дом и Доррит. Возможно, мне показалось, но Доррит тоже была огорчена расставанием.
Похоже, я влюбился. Но нужно было возвращаться в часть, где меня, очевидно, уже в которой раз считали погибшим. Всю ночь я пробирался до базы и только под самое утро прибыл в Ингольштадт, где располагался аэродром.
Я доложил командованию о случившемся и получил новый самолет. В ходе боев мы, летчики, тоже несли потери. Двадцать пятого апреля я со своим отрядом вступил в воздушный бой с десятью «альбатросами», на крыльях и хвостовом оперении которых красовались огромные красные звезды. Бой был крайне жестоким. Красные расчленили нашу группу на три части и, как стервятники, стали их преследовать. Один за другим они сбили три машины моего отряда. Но когда у красных осталось только четыре самолета, они поняли, с кем имеют дело, и, набирая высоту, вышли из боя. Мы с болью переживали гибель наших товарищей и дали клятву на их могилах повсюду уничтожать красную заразу.
Советская власть, хотя и была недолгой, сформировала у большинства баварцев стойкую неприязнь к коммунистам. Баварцы всегда были трудолюбивым и работящим народом, заряженным высоким духом патриотизма и необычайного оптимизма. Во многом этому способствовала замечательная природа Баварии с ее мягким климатом, чудесным миром вековых лесов, обширных садов, богатых низинных и альпийских лугов, гор и равнин. Среди германцев баварцы отличались исключительной энергией, жизнерадостностью и веселым нравом. Они любили и умели отдыхать. Любили хорошо поесть и крепко выпить. Бавария никогда не испытывала недостатка в продуктах питания. Революция показала, как нельзя жить. Коммунистов и левых социал-демократов возненавидели не только крайне консервативная буржуазия и истинно верующее католическое крестьянство. От Советов отвернулись и баварские рабочие, увидев в революции крушение их надежд на справедливость.
Агонизировавшая советская власть совершала страшные преступления. Мюнхенцы содрогнулись, узнав 29 апреля о расстреле красными в гимназии имени Люйтпольда заложников, среди которых были такие известные лица, как принц Мария фон Турн унд Таксис, графиня фон Вестарп, бароны фон Тайкерт и фон Зайдлиц, профессор Бергер. В Дахау, когда его взяли красные, они расстреляли сорок заложников. Гражданская война была недолгой, но жестокой. В последние апрельские дни шли кровопролитные бои за Мюнхен. На стороне красных в них участвовали сотни русских пленных солдат, освобожденных и вооруженных Советами. Наконец, первого мая войска Носке и фон Эппа вошли в город и начали его методическое очищение. Красная армия во главе с безумным матросом Эгельхофером несла тяжелые потери. Только за два дня погибло больше 400 красных. Еще около двухсот были расстреляны по приговорам баварских военно-полевых судов. Справедливость восторжествовала. Как сказал епископ Зенгер, дьявольская сила была укрощена боголюбивым немецким народом в Мюнхене, оплоте германского католичества.