Сергей Трифонов – Полет Пустельги (страница 19)
— Готов. И чем раньше эта борьба начнется, тем лучше. — Похоже, я начал слегка горячиться. Гесс улыбнулся и продолжил:
— Эта борьба уже идет. И довольно успешно. В Ордруфе формируется Добровольческий корпус под командованием полковника фон Эппа. Корпус скоро превратится в серьезную вооруженную силу против красного советского режима, окопавшегося здесь, в Мюнхене. Англо-французская военная миссия в Нюрнберге откровенно симпатизирует нам. Она готова передать фон Эппу часть немецких боевых самолетов, захваченных союзниками по Версальскому договору. Но нам не хватает летчиков. Если сказать точнее, патриотически-настроенных летчиков, с большим боевым опытом.
Тут меня осенило. Я вдруг вспомнил, как на последнем совещании в Фюрте командир нашего военно-почтового авиационного отряда, горячий сторонник советской власти, предупредил нас, пилотов, что часть самолетов нашего отряда по плану «народного» правительства предполагается использовать в качестве бомбардировщиков. Объектами бомбардировок должны стать командный пункт военного округа и места дислокации войск, преданных правительству Хофмана. Я тут же все это выложил Гессу. Тот не на шутку встревожился и попросил обождать его. Ему требовалось срочно связаться по телефону с надежными людьми и передать эту крайне важную информацию.
Пока он отсутствовал, я допил пиво и заказал еще кружечку. Гесс вернулся в лучшем расположении духа. Он тоже заказал пива и торжественно объявил:
— Ганс! Командование Добровольческим корпусом выражает вам благодарность за ценнейшие сведения. Вы также зачислены в особую ударную эскадрилью. Ваше первое задание будет состоять в том, чтобы как можно скорее проникнуть на аэродром в Фюрте и вывести из строя не только самолеты военно-почтового отряда, но и все, имеющиеся в распоряжении командования авиабазой, подчиненной советскому правительству. Когда вы можете отбыть в Фюрт? И сколько людей вам нужно в помощь?
— Никаких людей мне не нужно. Они только помешают. А отправляюсь я сегодня ночью. — Гесс крепко пожал мою руку и поблагодарил. Он передал мне номера контактных телефонов в Нюрнберге и Мюнхене, адреса конспиративных квартир и пароли для каждой. Перед прощанием я спросил его:
— Рудольф. А какие вопросы вы еще хотели задать мне?
Он задумался. Было видно, что ему уже не хотелось ни о чем меня спрашивать. Но он ответил:
— Ганс. Впереди у нас большая и тяжелая работа по возрождению новой Германии. Как долго продлится эта работа и через какие лишения и жертвы нам придется пройти, никто не знает. Но мы знаем, что для этого нам требуется мощная политическая организация единомышленников-патриотов, людей энергичных, решительных, талантливых, способных пожертвовать собой ради Германии. Готовы ли вы стать членом такой формирующейся политической силы? Я не тороплю вас с ответом.
Я был ошарашен. Конечно, я был не готов ни к какой политической работе. Я слабо разбирался в политике. Абсолютно не ориентировался в политических учениях. Да, по наитию я ненавидел коммунистов, социал-демократов, не любил евреев и цыган. Но я совершенно нормально относился к союзникам: англичанам, французам, американцам, даже к русским. Я считал, что в любой войне есть победители и побежденные. В этой войне победителями стали не мы. Ну что ж, на наш век молодых войн хватит. Даст бог, в следующей войне мы окажемся в роли победителей. Я к этому относился просто и спокойно. Поэтому и ответил прямо и честно:
— Нет, Рудольф. Я не готов ответить на этот очень сложный для меня вопрос. Мне еще многому нужно учиться. В политическом смысле я просто профан. Но я хочу быть с вами.
— Спасибо, Ганс. Я уверен, ты будешь с нами. — Мы попрощались и разошлись.
Матери я объяснил, что мне велено незамедлительно вернуться в свою часть. Она без лишних расспросов быстро собрала мои вещи в рюкзак. Я проверил свой трофейный кольт 45 калибра и отправился на вокзал. Мне удалось сесть на нюрнбергский поезд, отходивший в 19:00.
Если честно, я не представлял, как я смогу выполнить задание. Авиабаза охранялась солдатами, преданными Советам. Аэродром, на котором располагались ангары с самолетами, охранялся еще строже. Если меня схватят, уж точно расстреляют. Но делать было нечего, я дал слово офицера. В Вендельшайне я вышел и пересел на ночной поезд, идущий через Фюрт на северо-запад.
К четырем часам утра в кромешной темноте я пробрался через две линии охраны авиабазы и подошел к караульному помещению, где отдыхала смена дежурных, охранявших сам аэродром. Я заглянул в окно и не поверил своей удаче. На скамье сидел и курил трубочку мой старший механик обер-ефрейтор Нефф. Он был толковым механиком и в общем неплохим парнем. Советам он служил по одной причине: боялся стать безработным. Я решил рискнуть. Открыв дверь в караулку, приложил палец к губам, показав Неффу, что нельзя будить солдат. Он вышел из помещения и радостно обнял меня. Я вкратце рассказал о своем плане и тут же получил согласие Неффа помочь мне.
Мы незаметно пробрались в ангары и при свете маленького фонарика ручной дрелью стали просверливать дырочки в моторах «бенц». В моторах «мерседес» мы свернули магнето и засыпали песок в поршни. Это означало, что шестнадцать самолетов красных долго не поднимутся в воздух. Если вообще поднимутся. Мы с Неффом тщательно записали все наши манипуляции с каждым из самолетов в блокнот на случай, если эти машины вновь попадут к нам в руки. Тогда мы быстро сможем их поставить на крыло.
Один «альбатрос» мы приготовили для себя. Заправили его бензином, сложили в него самые ценные инструменты и приборы, снарядили патронные ленты для двух пулеметов самолета, прихватили гранаты и несколько карабинов. Около семи утра мы открыли ангар, вытолкали из него самолет и стали прогревать двигатель. В этот момент в нашу сторону направилась группа вооруженных солдат и несколько летчиков, видимо, для выяснения обстоятельств столь раннего вылета. Мы запрыгнули в кабину и через пару минут махали крыльями людям, оставшимся на аэродроме. Я выполнил задание командования. Счастье вновь переполняло меня.
«О, мой Бог! Что это? Откуда эта боль? Почему так страшно болит нога? Боль невыносимая. Помогите!!!» — Баур открыл глаза. Сознание медленно приходило к нему. Наконец он понял, что находится в госпитальной палате. Он весь горел. Было страшно и очень больно.
— Ганс Баур! Вы находитесь в госпитале для военнопленных. — Услышал он приятный женский голос с сильным акцентом. Слева от его койки на стульях сидели двое мужчин и девушка, облаченные в белые халаты.
— Я лейтенант Сизова, переводчица военной контрразведки. Это, — она указала на довольно высокого, крепко сбитого мужчину, с высоким лбом и умными глазами, — майор Савельев, старший офицер военной контрразведки. А это подполковник Лукьяненко, главный врач госпиталя. Как вы себя чувствуете? Вы можете говорить?
Баур говорить мог. Но был раздавлен болью, отчаянием, страхом. Он находился совершенно в унизительном положении. Он стал военнопленным, да еще раненым, беспомощным. Над ним возвышались, словно демоны, эти русские.
— Что со мной? Почему так болит правая нога? — Баур не узнал своего голоса. Слова давались с большим трудом. Во рту все пересохло. Язык казался шершавым деревянным обрубком.
— У вас сквозное пулевое ранение правой голени, повреждены кости, — на сносном немецком ответил военный врач. — Сейчас вам вколят обезболивающее.
Он сделал знак рукой, и тут же появилась медсестра.
Баур от страха закрыл глаза. Он с детства боялся уколов. Вспомнил, как почти тридцать лет тому назад в военном лазарете его, молоденького солдата, держали за руки два дюжих санитара, пока фельдшер делал прививку. Хохотала вся рота. Баур невольно улыбнулся. Инъекция сделала свое дело. Боль постепенно угасала.
— Ну, вот и отлично. — Майор вынул из потертой планшетки блокнот и поудобнее расположился на стуле, приготовившись записывать. — Лена, времени совсем нет. Объясните ему, что это предварительный допрос. И чтобы он не боялся. Он в плену. Ему гарантированы безопасность, медицинский уход, усиленное питание и лояльное отношение при условии сотрудничества с органами военной контрразведки.
Пока лейтенант переводила, Савельев рассматривал пленного. Тот был невысокого роста. Примерно метр шестьдесят пять — метр семьдесят. Плотного телосложения, но не полный. Скорее с хорошо развитой мускулатурой. Крупная голова с большим и высоким лбом. Волосы русые с проседью. Глаза голубые. Лицо круглое. Вообще этот парень не производил отталкивающего впечатления. Скорее наоборот. Только вот плотно сжатые губы и слегка выдававшийся подбородок с ямочкой говорили о непростом и упрямом характере человека.
Баур слушал переводчицу внимательно. Ее звонкий голосок, словно журчащий весенний ручей, действовал освежающе. Девушка была очень привлекательна. Примерно его роста. Очень стройная. Хорошенькую головку обрамляли со вкусом постриженные густые темные волосы. Большие зеленые глаза под дужками смоляных бровей были очень хороши. «Интересно, — подумал Баур, — русские женщины действительно необычайно привлекательны. Среди них больше типажей. Их лица менее типичны, чем у немок. А этот майор вовсе не похож на монстра из листовок доктора Геббельса, выдававшихся каждому солдату вермахта. Кого же он мне напоминает? Инженера. Нет, скорее молодого профессора, знающего себе цену, но весьма скромно держащего себя с целью произвести большее впечатление на молодых студенток в университетской аудитории. Но я-то не студентка. С этим контрразведчиком нужно быть осторожным».