Сергей Трифонов – Операция «Сентябрь» (страница 40)

Как ты мне родна: Белая равнина, Полная луна,

Савельев подхватил:

Свет небес высоких, И блестящий снег, И саней далёких Одинокий бег.

Коморовский с удивлением и уважением посмотрел на подполковника.

— Ну, разве на каком ином языке можно так сказать, а? Это ведь чистое золото! Это просто сказка!

Он помолчал, вновь раскурил трубку и, успокоившись, продолжил:

— Мне всегда претил национализм. У всякой нации есть тёмные пятна в истории, но виноват-то в них не народ, виноваты патриции, элита, знать. Я не большевик. Более того, уж простите меня, не очень уважаю большевиков. Но я интернационалист и уверен в том, что русские, поляки, литовцы должны жить не злобной памятью о тёмных страницах прошлого, не по принципу «око за око, зуб за зуб», а тем светлым, добрым, ярким, что нас объединяет, что делает нас людьми, а не дикими и хищными зверьми.

Знаете, господин подполковник, русофобство польской шляхты стало резко усиливаться в ХIX веке. Особенно это проявилось в ходе и после восстаний 1794, 1830–1831 и 1863–1864 годов. И идеологом этого заскорузлого, злобного русофобства был так любимый вашими большевиками Тадеуш Костюшко. По сути, он провозгласил программу решительной и окончательной ассимиляции русских и белорусов в Речи Посполитой. Боюсь быть неточным при цитировании, но вот слова Костюшко, произнесённые им в 1791 году: «Приучать всех русинов надобно к польскому языку, пусть по-польски все их службы будут. Со временем дух польский в них войдет. За врага будем потом считать того, кто бы не знал языка народного, то есть польского. Начнем ненавидеть москаля, пруссака и австрияка так, как француз ненавидит англичанина».

И к этому русофобству подталкивали поляков Британия, Швеция, Австро-Венгрия, Германия. Если бы знали вы, как пресса этих стран захлёбывалась от восторга, печатая информацию о погибших и зверски растерзанных в ходе восстаний русских солдатах и офицерах, чиновниках, учителях, врачей. И умница Пушкин создал в 1831-м стихотворение-глыбу, стихотворение-бомбу «Клеветникам России». Помните его?

Савельев в смущении признался:

— Нет, профессор, вы уж меня, физика, простите.

— Могу ещё немного вас задержать?

Савельев кивнул головой.

— Ну, тогда слушайте:

О чем шумите вы, народные витии? Зачем анафемой грозите вы России? Что возмутило вас? волнения Литвы? Оставьте: это спор славян между собою, Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою, Вопрос, которого не разрешите вы. Уже давно между собою Враждуют эти племена; Не раз клонилась под грозою То их, то наша сторона. Кто устоит в неравном споре: Кичливый лях, иль верный росс? Славянские ль ручьи сольются в русском море? Оно ль иссякнет? вот вопрос. Оставьте нас: вы не читали Сии кровавые скрижали; Вам непонятна, вам чужда Сия семейная вражда; Для вас безмолвны Кремль и Прага; Бессмысленно прельщает вас Борьбы отчаянной отвага — И ненавидите вы нас… За что ж? ответствуйте: за то ли, Что на развалинах пылающей Москвы Мы не признали наглой воли Того, под кем дрожали вы? За то ль, что в бездну повалили Мы тяготеющий над царствами кумир И нашей кровью искупили Европы вольность, честь и мир?.. Вы грозны на словах — попробуйте на деле! Иль старый богатырь, покойный на постеле, Не в силах завинтить свой измаильский штык? Иль русского царя уже бессильно слово? Иль нам с Европой спорить ново? Иль русский от побед отвык? Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды, От финских хладных скал до пламенной Колхиды, От потрясенного Кремля До стен недвижного Китая, Стальной щетиною сверкая, Не встанет русская земля?.. Так высылайте ж к нам, витии, Своих озлобленных сынов: Есть место им в полях России, Среди нечуждых им гробов.