Сергей Трифонов – Операция «Сентябрь» (страница 24)

Урбанавичюс заметил за дверью какое-то движение. Обух, сидевший спиной к двери, ничего не видел. Урбанавичюс сказал:

— Ладно, чёрт с тобой, сейчас дам команду.

Он повернул голову в сторону сада и крикнул:

— Веригин, действуй!

Придя в себя, Веригин потряс гудящей головой. За его спиной никого не было. На полу лежало тело убитого лейтенанта. Двое других оперативников понесли раненого товарища к машине. Он был один. Взяв ППС, подошёл к входной двери и на секунду выглянул во двор. Справа на траве лежал раненый Урбанавичюс с пистолетом в руке. Рядом с ним, на ступеньке, сидел Обух, державший на коленях ППШ. Веригин слышал весь разговор, и когда Урбанавичюс крикнул: «Веригин, действуй!», он металлическим откидным прикладом автомата резко ударил Обуха в затылок.

Подбежавшие оперативники скрутили Обуха, обыскали и поволокли к машине. Веригин приказал им обезоружить и задержать Ширина. Он стащил с Урбанавичюса пропитавшуюся кровью гимнастёрку и нательную рубаху, осмотрел рану.

— Ничего страшного, брат. Осколок содрал кожу с небольшим кусочком ткани. А кровь остановим. Идти сможешь?

— Смогу. Спасибо тебе, Тимофей Иванович.

Веригин помог раненому подняться и устало улыбнулся:

— Пустое, Витос Эдуардович. Мы ещё вместе повоюем.

Лейтенант Буторин и Марюс перебинтовали Урбанавичюса, усадили его в машину. Урбанавичюс положил руку на плечо Марюса.

— Спасибо, сынок. Ты молодец. Спасибо.

Щёки Марюса вспыхнули огнём.

В другой машине рядом сидели скованный наручниками Обух и старший лейтенант Ширин, оба под конвоем.

5

Крюк нервничал. К назначенному времени Обух не явился в лесной командный схрон. Вернувшийся в отряд Аист доложил, что Обух поехал в Грибушкай за рацией.

— С кем поехал? — раздражённо спросил Крюк.

— С новеньким, Марюсом.

— Если через час Обух не явится, отправляй людей в Грибушкай. Пусть перевернут там всё, но чтобы нашли его.

Обуха бандиты не нашли. Дом-явка, где хранились радиостанция и оружие, оказался полуразрушен взрывами. Опасаясь засады, бандиты туда соваться не стали. Опросив старушек, узнали о перестрелке, взрывах, солдатах и милиционерах на машинах.

Выслушав вернувшихся разведчиков, Крюк позвал Аиста и Быка.

— Что скажете, господа защитнички свободной Литвы? — язвительно спросил Крюк.

Аист и Бык, понурясь, молчали.

— Операцию отменять не будем, — раздражённо продолжал Крюк, — но план поменяем. Нам не нужны эти советские продукты и тряпки. Они Обуху были нужны. Это ему всего было мало. Жадность его сгубила, жадность! Хорошо, если он мёртв. Плохо, если жив. Тогда МГБ вытянет из него все жилы, а он, барин недоделанный, всех нас сдаст с потрохами.

Крюк закурил и стал нервно ходить по маленькой комнатке схрона.

— Вывоз всего этого барахла со складов отменяю. Склады будем сжигать. Ты, — Крюк ткнул сигаретой в сторону Быка, — двумя группами захватываешь задние ворота, уничтожаешь наружную и внутреннюю охрану, поджигаешь склады, занимаешь оборону у окоёма леса, ожидая меня с Аистом и нашу группу, прикрываешь наш отход.

Бык, опустив голову, делал вид, что внимательно рассматривает карту. Он не проронил ни слова. Крюк, ненавидевший Быка, преданного холуя Обуха, взорвался и заорал:

— Ты что, болван, оглох?! Ты слышал, что я сказал?

— Слышал, господин майор, простите, задумался.

— Тебе не о чем думать, истукан! Ты должен чётко выполнять мои приказы! Да, и не забывайте собирать оружие. Винтовки не берите, их у нас и так некуда девать. Брать только автоматы, ручные пулемёты, патроны к ним и гранаты. Ты всё понял, Бык?

— Всё понял, господин майор. А что делать с подводами и лошадьми? Их собралось больше пяти десятков.

— Лошадей прикажи отогнать на заброшенный хутор у реки, оставь там охрану. Подводы бросьте в лесу, может, когда и пригодятся, а нет, так крестьяне разберут по хозяйствам. Сколько в двух группах людей?

Бык достал из кармана замызганной кожаной куртки сложенную пополам школьную тетрадь, полистал страницы, нашёл нужную.

— В строю сорок семь активных бойцов. Одиннадцать раненых пристроены по хуторам. Шестнадцать считаются больными. Кто простужен, кто спиной мается или животом…

— Всех этих «больных» за шиворот в строй. Предупредите: узнаю, кто попытается отлынивать, расстреляю лично, — прошипел Крюк.

Он повернулся к Аисту.

— Сколько у тебя людей?

— Двадцать два, господин майор. Все готовы, проинструктированы, ждут приказа.

— Хорошо. Я пойду с твоей группой. Атаковать будем главные ворота. Затемно, до рассвета, подъедем на четырёх «студебеккерах», остановимся неподалёку и будем ждать, пока Бык не начнёт штурм. Сам расположись в первой машине, всех переодень в советскую армейскую форму. Я с охраной буду в «виллисе» за третьим «студебеккером». Люди в этой машине — мой личный резерв. После того как зажжём все склады, отходим к лесу, под прикрытие группы Быка, там разделяемся на мелкие группы. К схронам не ходить. Там наверняка нас будут ждать. Встречаемся на заброшенном хуторе у реки. С собой брать только самых надёжных и проверенных.

В схроне, плохо освещённом маленькой горелкой, сделанной из гильзы немецкого 37‐мм противотанкового снаряда, было сыро и душно. По неструганым доскам стен текли грязные ручейки конденсата. Крюк приоткрыл люк схрона, подпёр его палкой. Клубы табачного дыма вырвались наружу. «Вот так, — подумал Крюк, — отходят души усопших. Матерь Божья! Хоть бы Обух отошёл к праотцам!» Свежий ветерок проник в подземелье.

Крюк достал бутылку самогона и три стакана. Выпили без закуски, закурили. По землистого цвета угрюмым лицам Быка и Аиста невозможно было понять, о чём они думают. Верили ли они в успех операции? В справедливость их борьбы за независимость от Советов и поляков? Крюк был убеждён: вряд ли. Эти двое и ещё с десяток отъявленных головорезов и негодяев держались за отряд не потому, что их переполняли горячие чувства литовского патриотизма и национализма, а потому, что были бедны, не имели средств бежать за границу. Скрыться же, раствориться в республике тоже не могли. Слишком кровавый след тянулся за ними со времён их карьеры в полицейских батальонах во время войны. «Смерш», МГБ и милиция собрали много материалов об их «гастролях» в Литве, России и Белоруссии, неотступно шли по их следам — и рано или поздно нашли бы их. Кроме пули в затылок им ничего не светило. Но на этих подонков, по мысли Крюка, ещё как-то можно было положиться, они не предадут.

А что остальные, эти обиженные городские интеллигентики, ранее служившие немцам и прогерманским литовским властям? Эти студенты, не пожелавшие продолжить обучение в советских учебных заведениях и учить русский язык? Эти крестьяне с ближних и дальних хуторов, не желающие платить налоги новой советской власти и снабжать продуктами польских бандитов? Да ничего! Они смелые, когда с оружием в руках отбирают хлеб и сало у своего же брата — крестьянина; когда насилуют пойманных полек, а потом их убивают; когда вырезают польские сёла и хутора, не щадя стариков и детей. Когда в ночной темноте группой нападают на одиноких милиционеров, солдат и офицеров, коммунистов, советских работников… И хотя на этих мерзавцев у милиции и МГБ тоже немало документов, они почему-то убеждены, что их простят, или, во всяком случае, высшая мера им не грозит. Ну, попилят лес в тайге пяток лет и вернутся героями в Литву. Крюк горько ухмыльнулся. «С какой же дрянью приходится возиться, демонстрируя цивилизованному Западу неистребимую волю литовцев к победе над коммунистами, неисчерпаемую силу в борьбе за национальную независимость и свободу от Советов! Всё, это последняя операция! Надо срочно уходить за кордон». Вслух же он мрачно произнёс:

— Всех, кого посчитаете ненадёжным, подозрительным, струсившим, ликвидировать. До операции, в ходе неё и после окончания.

Аист понимающе кивнул головой и спросил:

— Что будем делать с этим Марюсом? Ведь это он, змеёныш, наверняка выдал Обуха.

Крюк долго не отвечал. Безусловно, Марюс заслуживает смерти, предатели не имеют права на жизнь. Но ведь его отец, Пятрас Баркявичюс, два года назад спас его, Крюка, от верной гибели, а потом исправно поставлял продукты питания в отряд. «С другой же стороны, — думал Крюк, — всё равно мне уходить. А этот Пятрас рано или поздно признает власть Советов. Дети его уже за красных».

— Хутор сжечь, — спокойно ответил Крюк, — всю семейку повесить в назидание другим. Если возьмёте Марюса, с живого спустить кожу и привязать мерзавца к дереву рядом с ближайшим муравейником.

Все громко заржали.

6

Савельев и Веригин приехали в гарнизонный госпиталь, в отдельной палате которого под усиленной охраной лежал осмотренный врачами, перевязанный и скованный наручниками Обух. Поздоровавшись за руку с подполковником, главврачом госпиталя, Савельев спросил:

— В каком он состоянии? Говорить может?

— Раны серьёзные, крови потерял много, но состояние удовлетворительное. Здоровье у этого быка, скажу вам откровенно, отменное.

Офицеры вошли в палату. Веригин примостился у подоконника, приготовившись вести протокол. Савельев сел на стул лицом к окну, спиной к двери, так, чтобы видеть Обуха и Веригина. Представившись, подполковник начал допрос:

— Гражданин Костинавичюс Витас Эдуардович, родившийся 17 февраля 1906 года в городе Каунас, кличка «Обух», вы готовы отвечать на наши вопросы?