Сергей Трифонов – Операция «Сентябрь» (страница 21)

Но и эта мишура была сущей ерундой. Требовалось что-то существенное.

И оно, это весьма «существенное», появилось в апреле. Его платный агент, молодая полька, телефонистка с городской телефонной станции, а по совместительству и неплохая любовница, сообщила, что сам Слон, командир польского отряда сопротивления, который приходится ей дядей, передал хозяину антикварной лавки Штерну на хранение какую-то старинную и неимоверно ценную золотую брошь, украшенную драгоценными камнями. Требовалось эту брошь любым способом изъять у Штерна. Обух договорился с Брусом о следующем: Брус со своими уголовниками организует наблюдение за лавкой, Штерном и его сестрой и оказывает ему, Обуху, силовое прикрытие. Обух же ищет пути изъятия броши и её продажи. Пятьдесят процентов выручки от продажи броши в советских рублях он передаёт Брусу.

Но что-то пошло не так. Недавно Обуху стало известно об убийстве Штерна и пропаже броши. Брус клянётся, что он здесь не при делах. Он со своими людьми, как и договаривались, если Штерн не отдаст брошь Обуху, только припугнёт антиквара, но «мочить» его не станет. Кто-то втайне и от Слона, и от антиквара с его сестрой, спрятал брошь в лавке, а нагрянувшие милиционеры её обнаружили и изъяли.

Все последние дни Обух находился в мрачном настроении. Он не мог разгадать эту жуткую загадку — кто оставил его с носом? Но он её обязательно разгадает! Разгадает и жестоко накажет обидчика. Правда, теперь надо как-то эту злосчастную брошь изъять у милиции. Он был уверен, что и эту задачу вскоре решит. А сейчас надо думать, как лучше срубить большой куш — очистить и сжечь армейские склады.

Обух, или Витас Костинавичюс, сорокадвухлетний высокий, стройный, физически очень сильный и красивый мужчина, происходил из семьи известного и состоятельного каунасского адвоката. Во время учёбы на юридическом факультете Мюнхенского университета он сблизился с нацистами и по возвращении в Литву организовал подпольную группу сторонников Гитлера. В тридцать девятом он стал агентом СД, а в сентябре сорок первого по настоянию немцев его назначили начальником разведки и контрразведки 7‐го литовского полицейского батальона, отличившегося своими зверствами в белорусском Полесье. На Волыни в сорок втором году батальон охранял дороги от нападений советских партизан, боролся с отрядами польской Армии Крайовой, а в начале сорок третьего в составе группировки генерал-фельдмаршала Паулюса попал в Сталинградский котёл и целиком был уничтожен.

Костинавичюсу посчастливилось, он чудом вырвался из окружения, понимая: попади он в плен, виселицы ему не избежать. В мае сорок пятого, будучи капитаном вермахта и командиром заградительного отряда полевой жандармерии, он сдался англичанам, провёл полгода в британском концлагере для военнопленных, а затем, пройдя ускоренный курс разведшколы в Стонхавене, в Шотландии, был заброшен в Литву и определён в партизанский отряд заместителем Крюка.

По ориентировке МГБ СССР, Обух отличался звериным чутьём и жестокостью, владел всеми видами стрелкового оружия, отлично стрелял, слыл мастером рукопашного боя, искусно метал нож и топор. За ним тянулся длинный кровавый след…

Обух потушил в массивной бронзовой пепельнице сигарету. Он понимал, его долгое молчание раздражает Крюка. Отпив глоток остывшего кофе, ответил:

— Мне кажется, Йонас, нужно подождать. Пусть красные всё перевезут со станции на склады, там мы их и накроем.

Крюк сделал недовольную мину, вновь налил самогон в рюмку и, не закусывая, выпил. Он порывисто встал, быстро зашагал по гостиной. Лицо его побагровело, руки нервно дёргались.

— Неверно, Витас, совсем неверно! — его голос дрожал, переходя на крик. — Надо устроить красным кровавый праздник! Надо уничтожить железнодорожную станцию, состав с локомотивом, взорвать полотно, перебить железнодорожную обслугу! Пусть вся Литва вновь услышит о нас! И Москва тоже!

Обух понимал, шефу не требовалось продовольствие, он вполне довольствовался той данью, что бандиты собирали с крестьян по хуторам и сёлам. Люди в отряде не голодали. Как говорили русские, «были сыты, пьяны, и нос в табаке». Но продовольствие было очень нужно ему, Обуху. Сотни тонн муки, крупы и сахара, тысячи банок мясных и рыбных консервов, сало, постное и сливочное масло, маргарин и многое другое уже были обещаны Брусу. И за всё это богатство он, Обух, должен был получить от воровского сообщества тысячи долларов, золото и камни. «Надо постараться втемяшить в голову этому самодовольному болвану, что нельзя лезть на станцию».

— Послушай, Йонас, нельзя атаковать станцию. Во-первых, даже если мы выведем на дело весь отряд, потери могут быть страшными. Ты ведь знаешь, что станцию охраняет взвод автоматчиков с пулемётами. Наверняка вагон с охраной имеется и в составе. Во время выгрузки охрану явно усилят. Кроме того, не менее роты, а то и две, будут сопровождать колонны машин с продуктами до складов. Сколько людей положим!

Крюк молчал и, ссутулившись, мерил гостиную шагами. Обух продолжал:

— Во-вторых, как мы такое количество продовольствия перебросим через Вилию? Тут нужен целый флот барж с буксирами. Где мы их возьмём? А если и перебросим, где нам собрать столько автомобильного и гужевого транспорта, чтобы всё доставить в наш лес? Не обижайся, Йонас, брать надо склады.

Крюк остановился, выпрямился, поднял обе руки и с деланной радостью объявил:

— Прекрасно! Согласен с тобой, Витас! Вот ты и поведёшь отряд. Всё спланируешь, организуешь, как ты это умеешь делать, и возглавишь операцию.

Обух побледнел. Он лично уже давно не принимал участия в боевых операциях, и ему вовсе не хотелось лезть под пули из-за прихоти и дури Крюка. Да и времени у него не было. Нужно всё узнать про исчезнувшую брошь, найти подходы в милиции, определить ключевую фигуру, если получится, подкупить её, а нет — совершить налёт и изъять брошь.

— Когда ты планируешь акцию? — процедил он сквозь зубы.

— Думаю, к пятнице красные всё перевезут в склады. Пойдём в ночь с пятницы на субботу. — Крюк выпил третью рюмку самогонки и злорадно усмехнулся. — У тебя будет достаточно времени подготовить операцию.

Обух задумался, затем достал из кармана брюк маленький блокнот, полистал его.

— Ничего не выйдет, шеф. В ночь на субботу у меня радиосвязь с Лондоном. Ты же знаешь: суббота и среда. — Он закурил и налил себе самогонки. — Кроме того, я не могу светиться. Никто, кроме моих людей, не должен меня знать в лицо.

Крюк с ехидным прищуром заметил:

— Вот и чудесненько. Радиосеанс проведёшь вблизи складов, — он развернул карту, — вот тут, у окоёма леса, а затем со второй группой организуешь вывоз продуктов в лес, блокируешь шоссе и, в случае прибытия красных со стороны Вильнюса, встретишь их огнём. А я тем временем с первой группой уничтожу охрану, погружу всё на подводы и подожгу склады.

Крюк самодовольно рассмеялся и хлопнул Обуха по плечу.

— Чего раскис, Витас? Сломал я твои амурные планы? Знаю ведь, что ты по субботам к своей паненке шныряешь. Или струсил? Кстати, твоя паненка сообщила что-нибудь интересное?

— Ничего, — буркнул Обух и кинул злобный взгляд на шефа. — А за словами следи, особенно про трусость. Недаром уголовники говорят: за базар отвечать придётся.

— Ты мне угрожаешь?

— Избави Бог! Просто ты, видимо, забыл, кому предъявляешь трусость.

— Ладно, — примирительно проворчал Крюк и налил полные рюмки самогона, — не горячись, я ведь так, без обиды. Давай лучше выпьем за успех нашего дела.

Обух смирился. Операцию готовили тщательно, поминутно высчитывая время подхода к складам двух групп бандитов. На карте определяли места сбора почти сотни подвод, маршруты их движения к складам и обратно — к лесу и по множеству просёлков и троп; выбирали удобные и хорошо скрытые точки для разведгрупп и наблюдателей. В полукилометре от складов в густых зарослях орешника и кустарникового клёна стоял заброшенный ещё в войну хутор. Обух его приметил для складирования в нём той части добычи, которая сразу же должна была перейти в руки Бруса. Место удобное, скрытое и рядом с шоссе. Как он полагал, у красных и мысли бы не возникло, чтобы бандиты разместили награбленное рядом с разгромленными складами.

В среду, во второй половине дня Обух позвонил Малгожате, хотел предупредить её о том, что свидание переносится, но она сказала, что для него есть чрезвычайно важная информация, требуется срочная встреча. Он встретил девушку после её смены, и они отправились в маленькую кофейню в старом городе, где готовили вкусную выпечку. Малгожата очень любила эту кофейню и воздушные булочки с марципаном. Когда они заняли столик в углу крохотного кафе, Малгожата почти шёпотом стала быстро рассказывать:

— Вчера из милиции звонили начальнику вокзала, уточняли время отправления поезда Вильнюс — Ленинград. Им ответили, что в двадцать два часа на Ленинград пойдёт товарный состав. Милиция потребовала, чтобы в центр состава был прицеплен пассажирский вагон, в котором под усиленной охраной отправится особо ценный груз. И ещё они сказали, что сейф с грузом должен быть размещён в середине вагона, а все места в вагоне займёт вооружённая охрана.

«Вот оно! — подумал Обух, и его сердце лихорадочно заколотилось. — Явно в Ленинград отправляют брошь на экспертизу. Возможно, ещё какие-то ценности. Если бы это были секретные документы, их сопровождали бы сотрудники МГБ. А здесь — милиция». Он молчал, курил и глядел в одну точку на стене. По его лицу Малгожата не могла определить, что происходит в душе Обуха. Его волнение ничто не выдавало; внешне он, как всегда, был собран и спокоен. Девушка дотронулась до его руки и виновато спросила: