Сергей Трифонов – Кровь и золото погон (страница 39)

В октябре семнадцатого в Петрограде после излечения от тяжелого ранения в плечо Булак-Балахович вступил в сформированный польский уланский дивизион, в котором командиром 1-го эскадрона был его брат Юзеф. Он рвался в бой с немцами, и вскоре приказом Троцкого его назначили командиром Лужского конного партизанского полка, отправленного в Псковскую губернию для противостояния с германскими войсками. С восторгом принявший Февральскую революцию, он все больше проникался ненавистью к большевикам и очень быстро избавился от них в полку. Осенью восемнадцатого Балахович принял окончательное решение перейти на сторону белых.

В ноябре он с отрядом в четыреста сабель перешел на сторону белых и прибыл в Псков, где штабом Северного корпуса был произведен в ротмистры. В январе девятнадцатого он уже подполковник, а весной на его плечах красовались полковничьи погоны. Во время весеннего наступления на Петроград командование Конным полком Булак-Балахович передал брату Юзефу, произведённому в ротмистры, а сам приказом генерала Родзянко возглавил все силы, наступавшие на гдовском направлении. За успешные действия в июле он получил чин генерал-майора.

После взятия в мае Пскова Булак-Балахович был назначен градоначальником и установил в городе свой собственный порядок, вызвавший резкое недовольство населения и командования. Печально знаменитые «псковские казни», еврейские погромы, мародёрство, изнасилования — все эти «художества» вызывали в офицерской среде брезгливое отношение к Балаховичу. В войсках его всё чаще называли атаманом.

Правда, справедливости ради, — думал Павловский, — следовало признать, что жертвами казней обычно являлись захваченные большевики и чекисты, не успевшие бежать из города. А ведь красные в Пскове, Гдове и многих других городах установили кровавый террор. По данным контрразведки, только в Гдове войска Балаховича освободили из застенков ЧК около двухсот человек, ожидавших смерти. Кроме того, Балахович беспощадно расправлялся с продавцами кокаина, вешал их на столбах. С другой стороны, при нём в Пскове демократическим путем была избрана городская Дума, стали выходить газеты, открылись школы и гимназия…

Но его отношения с Родзянко и Юденичем постепенно ухудшались. Генералы не могли простить ему установления несанкционированных ими теснейших контактов с эстонским и польским командованиями и британской военной миссией. По приказу Юденича в ночь на 23 августа контрразведка арестовала Булак-Балаховича. И дело наверняка закончилось бы трибуналом, но генералу удалось бежать из-под ареста в расположение вверенных ему частей. А оттуда, как понимал Павловский, выдачи атамана не будет.

Эстонское командование в связи с арестом гражданина Эстонии генерала Булак-Балаховича выразило резкий протест, разорвало союзный договор с Юденичем и сняло эстонские войска с псковского фронта. В результате красные вновь захватили Псков. А генерал Юденич под сильным давлением англичан был вынужден простить атамана и назначить его командиром 1-й отдельной дивизии 2-го корпуса Северо-Западной армии. Но Булак-Балахович Юденича не простил…

«Непрост наш атаман, — думал Павловский, — ох непрост! Но ведь талантище… И политикан опытный… Наверняка наперёд просчитал все шаги… Победят белые — на щите ворвётся в Петроград. Победят красные — готов успешный отход в Эстонию или Польшу. Истинный Бонапарт. И росточком в него, и манерами… Надо бы поближе с ним познакомиться. Да и должок у меня перед ним…»

6

Пока Павловский мысленно анализировал карьеру Булак-Балаховича и попивал крепкий чай, заваренный Хлебовым с мятой и брусничным листом, собрались казачьи офицеры: подъесаул Егор Тимофеев, сотник Семён Куринов, хорунжий Никита Толкучий. Подошли и урядники Матвей Хрущ с Фёдором Мокровым, назначенные командирами взводов взамен погибших офицеров.

Павловский с улыбкой разглядывал необычный вид бравых донцов. На новеньких английских френчах красовались золотые офицерские погоны, а на узких неотъёмных полупогончиках урядников — алые лычки. Английские же галифе с красными казачьими лампасами были заправлены не в добротные высокие ботинки от «союзников» (казаки наотрез отказались обувать британскую обувь, Павловскому пришлось уговорить эстонцев обменять ботинки на сапоги), а в крепкие яловые сапоги эстонского пошива. Синяя выпушка на рукавах и воротнике френча, синего цвета околыш зелёной английской фуражки и цинковая кокарда с российским «триколором» на ней — всё это, а кроме того, настоящие казачьи шашки и шпоры, как мыслили казаки, должно было выдавать в них представителей Всевеликого Войска Донского. Павловский, кстати, тоже приобрёл себе две пары новых хромовых сапог. Во всём остальном (кроме погон и кокарды) выглядел обычным британским офицером.

Хлебов взгромоздил на стол дышавший жаром вёдерный самовар, расставил кружки, миску с колотым сахаром.

— Наливайте чай, донцы, — пригласил Павловский, — будем знакомиться да планировать боевую службу.

За чаем, в открытой беседе Павловский услышал трагические истории судеб новых боевых товарищей, многое узнал из первых уст о кровавых событиях на Дону, Кубани, в Малороссии… Слово за слово, казаки поведали и об атамане, новоиспечённом генерале Булак-Балаховиче, о его нелюбви к православным, его жестокости, корысти и непомерном златолюбии.

Казакам Павловский приглянулся: молодой, могучий, вся грудь в орденах, слушать умеет, никого не перебивал, только изредко задавал наводящие вопросы, всех по имени-отчеству величает, не тыкает, коней знает и любит, к службе строг, сам аккуратен и ладен… Заключая беседу, подполковник строго сказал:

— Скоро, видимо, в бой. Коней холить и лелеять, кормить и купать, каких надо — перековать, не лениться. Походные фуражные сумы держать полными овса и всегда готовыми. На каждого казака иметь в походном сидоре по фунту сала, два фунта сухарей, полфунта пшённой крупы, соль, перец, сахар и всё то, что требуется уставом казачьей строевой службы (сам он этого устава не знал). А главное — двести патронов на карабин и перевязочный материал. Верю в вас.

Казаки одобрительно загудели, закивали, стали прощаться. Павловский задержал сотенного командира подъесаула Тимофеева.

— Вижу, Егор Иванович, казаки ваши — бойцы опытные. Поэтому решил, ваша сотня будет резервом командира полка. Приказы получать будете лично от меня. Наряду с моим помощником, старшим адъютантом и квартирьером полка, отныне входите в состав штаба полка. И ещё… Уж постарайтесь, чтобы казаки не особо пьянствовали. Сейчас ой как головы трезвыми держать надо.

Павловский не знал, что в этот же день казачьи офицеры вновь собрались, обсудили встречу с командиром полка и по общему согласию решили беречь его в бою и в мире, ограждать от всяческих напастей. Казаки нутром почувствовали — крепко держаться следует такого командира.

Конный полк пополнялся. В его состав вошло несколько крестьянских партизанских отрядов, действовавших против красных на территории Петроградской и Псковской губерний. Добровольцами записалось около пятидесяти крестьян-староверов из-под Пскова. Крепкие, ладно одетые и обутые бородатые мужики пришли со своим скарбом, харчами, оружием, лошадьми. Павловский спросил их:

— За что, мужики, воевать пришли?

— За Рассею, — отвечали они дружно.

— А что с красными-то не ужились?

— Бесово племя, людоедское. Работать не хочут, им токмо жрать, пить да баб для блуда подавай. В аду гореть им.

Эти, был уверен Павловский, будут драться не за страх, но за совесть.

Какого же было его удивление, когда однажды подхорунжий Хлебов доложил:

— Так что, господин подполковник, к вам штабс-капитан Воронов-Богданов.

В штабную палатку вошёл старый знакомый, командир отряда «зелёных» из Смоленской губернии. Штабс-капитан был в обтрёпанной одежонке, драных сапогах, но держался уверенно и бодро доложил:

— Господин подполковник, штабс-капитан Воронов-Богданов прибыл для дальнейшего прохождения службы! Со мной конный отряд в тридцать сабель. Вот только, — он виновато улыбнулся и переступил с ноги на ногу, — народ полураздетый и босой.

— Рад встрече, капитан. Возьмёте под свою команду четвёртый эскадрон, туда же и ваш отряд войдёт. Людей ваших накормят, помоют в бане, оденут, обуют, разместят в палатках. Вечером жду у себя.

Вечером, когда уставшее августовское солнце улеглось на западе в мягкую перину густых облаков, над Нарвой выкатился густой туман, с полей ветерок погнал сладкий запах скошенных хлебов, а из соснового бора — перепревшего мха и грибов, в штабной палатке собрались офицеры полка.

Разные люди. Кто-то в кровавой круговерти революции и Гражданской войны потерял родных, кто-то — любимых, кто-то — поместья и имущество… Только веру в победу не утратили, и всех объединяла одна судьба — война, гибель империи и армии, борьба за возрождение России. Все были молодые, до безумия храбрые, готовые к любым испытаниям. Все люто ненавидели большевиков, красных мадьяр, латышей, эстонцев, поляков, китайцев, корейцев, грузин, а через Троцкого, Свердлова, Каменева, Зиновьева, Урицкого и других — не любили евреев.

Выпили крепкого эстонского самогона — самакаса, закусили, чем бог послал, покурили за пределами палатки. Потом на Павловского посыпались вопросы.