Сергей Трифонов – Кровь и золото погон (страница 24)

До недавнего времени он редко, почти никогда не задумывался над вопросами добра и зла, довольствовался божьими дарами каждого дня, не строил планов. Теперь же, вновь обретя офицерский и командирский статус, располагая некоторым запасом награбленных золотых монет, камней, ювелирных изделий, мечтал о домашнем уюте, красивой жене, прислуге. Павловский решил во что бы то ни стало привезти во Псков Ксению Беломорцеву.

Он постоянно не жил на базе. От подобранной для него квартиры отказался, далековато от центра, и соседи оказались евреями. Поселился в гостинице «Россия», на углу Архангельской и Пушкинской улиц, в самом центре Пскова. Гостиница была так себе, второразрядной, но чистой и с хорошим рестораном, здесь и немцев жило поменьше. Германские офицеры полностью оккупировали «Палермо» и «Лондон» на Сергиевской.

Всякий раз приезжая в гостиницу, Павловский принимал ванну, переодевался в приличный костюм, вместе с хорошими ботинками купленный по случаю на рынке у эстонца, и, положив в карман брюк восьмизарядный «штейр» калибра 7,65 мм, выторгованный у обер-лейтенанта на базе за два дрянных золотых колечка, в облаке французского парфюма отправлялся в ресторан. В свои двадцать шесть лет он был неотразим — высок, строен, широк в плечах, аккуратно пострижен. Большой открытый лоб, тонкая полоска чёрных усов, лёгкая ирония, затаившаяся в тонких губах, холодный, безразличный взгляд, — всё выдавало в нём богатого коммерсанта, шведского туриста, либо афериста и негодяя высокой пробы. Женщины, а таковых в ту пору во Пскове оказалось с избытком, были от Павловского без ума.

В тот вечер Павловский занял свой обычный столик у окна, весь зал, парадный и запасной вход перед глазами. Музыканты усаживались перед пюпитрами, настраивали инструменты, зал постепенно заполнялся. Большая группа немецких офицеров шумно заняла центр, заказала дрянной водки местного розлива и много пива. Подходили русские офицеры, кто в форме, кто в штатском, какие-то расхристанные молодые люди в студенческих тужурках с мутным взглядом кокаиновых глаз, одинокие немолодые дамы, и молодые тоже, бросавшие по залу острые, словно бритвы, взгляды. Несколько семейных пар, видимо из местной интеллигенции, чиновничества, либо приезжие из Петрограда или Москвы и застрявшие здесь до лучших времён, сели рядом и попросту, непринуждённо разговаривали между собой. Вскоре все столики оказались занятыми.

Павловский заказал стейк, блинчики с ливером, слабосолёной норвежской селёдки с луком, варёным картофелем и горошком. На выразительный взгляд ротмистра официант улыбнулся и тихо сказал:

— Будет, не извольте беспокоиться.

Вскоре в запотевшем от холода хрустальном графине на столе появилась янтарная «зубровка». Не успел Павловский наполнить третью рюмку, подошедший невысокий худощавый артиллерийский капитан спросил:

— Прошу прощенья, сударь, если у вас не занято, разрешите присесть к вашему столику? Сегодня в ресторане аншлаг.

— Сочту за честь. — Павловский ответил без всякой радости.

Капитан сделал скромный заказ: порцию шнапса, жареную щуку с картофелем и квашеной капустой. С интересом оглядел тарелки Павловского.

— Разрешите представиться, капитан Ерофеев Анатолий Алексеевич.

— Ротмистр Павловский Сергей Эдуардович. Пока исполняют ваш заказ, давайте, капитан, выпьем за знакомство. — Павловский наполнил рюмки ароматной «зубровкой».

Слово за слово, рюмка за рюмкой, офицеры поведали кратко о себе. Капитан Ерофеев, как и Павловский, воевал в Восточной Пруссии, отступал за Неман, под Ригой командовал гаубичной батареей, был ранен, лечился в госпитале здесь во Пскове, после выписки немцы даже в плен не взяли, дали немного денег и выставили на улицу.

— А вы, — спросил Павловский, — в комендантском управлении на учёт встали?

— Встать-то встал, а что толку? Денег дали крохи, кормят обещаниями о формировании Псковского отдельного добровольческого корпуса. А скажите, ротмистр, немцы что, идиоты? Они взвода русского боятся, а нам сказки про корпус рассказывают. Хотел я на юг податься, в Добровольческую армию, да денег нет, не вырваться отсюда.

Павловский заказал ещё «зубровки». Заиграл оркестр. На сцену вышла высокая, хорошо сложенная блондинка в длинном чёрном бархатном платье с глубоким декольте. Театрально обняв плечи гибкими, словно шеи лебедей, руками, она низким бархатным голосом с грудным оттенком запела романс Штейнберга «Белой акации гроздья душистые». Павловский обомлел. Он слушал только её, про уже захмелевшего капитана забыл. И только когда она закончила, низко поклонилась и удалилась за ширму, Павловский услышал полупьяное ворчание капитана:

— Ротмистр, здесь клоака, одна сплошная гниль. Мы все тут погибнем от тоски и пьянства. Давайте уедем вместе в Ярославль. Там намечаются большие дела. Там великий террорист Борис Савинков готовит мятеж против большевиков. Глядите, ротмистр, — Ерофеев стал хватать Павловского за руку, — глядите, в Самаре большевиков под зад, там теперь Комуч[15] правит. Скоро адмирал Колчак возьмёт Омск, и большевикам в Сибири конец. Поехали, ротмистр, в Ярославль, там у меня дядька родной.

Павловский подозвал официанта, расплатился за капитана и дал знак увести пьяненького. Двое здоровенных бородатых вышибал из бывших городовых взяли капитана аккуратно под руки и с почтением вывели из зала. Так Павловский услышал о роли Бориса Викторовича Савинкова в борьбе с большевиками. Он тогда и представить себе не мог, какую роль Савинков вскоре сыграет в его судьбе.

Певица вновь вышла из-за ширмы и запела «Вы просите песен, их нет у меня…». Она заметила внимание Павловского и с лёгким кокетством, но без обычной в таких заведениях пошлости, бросала взгляды в его сторону. Взгляды эти, будто острые стрелы, обжигали слегка захмелевшего ротмистра, в его сознании возникали альковные картинки с его и белокурой певицы участием. Он встряхнул головой, пытаясь выбросить назойливые мысли, попридержал за руку официанта.

— А скажи, голубчик, кто она, этот белокурый ангел?

Официант усмехнулся, нагнулся к уху Павловского и доверительно зашептал:

— Боюсь, ваше благородие, не ангел это вовсе. Скорее дьявол во плоти.

— Ты сможешь передать ей записку?

Официант вновь криво усмехнулся и также шёпотом ответил:

— Смочь-то смогу, чего не смочь. Только глядите, вашбродь, дама она непростая, уж сколько достойных мужчин об неё расшиблось, и не счесть.

Павловский на салфетке набросал: «Государыня! Не соблаговолите ли выпить бокал шампанского с одиноким джентльменом?» Официант унёс записку и десять полученных за услугу марок.

Ресторанный вечер медленно шёл к закату. Зал покинули семейные пары. Группами и поодиночке, трезвыми и не очень уходили русские офицеры. Вышибалы деликатно вывели совершенно одуревших от кокаина студентов. Напившихся в хлам немецких офицеров увели прибывшие денщики. Блондинка исполнила ещё пару романсов, но в сторону Павловского ни разу не взглянула. Прождав в надежде ещё около часу, он, в конец расстроенный, стал собираться. Подошёл официант, получил по счёту и чаевые, вновь доверительно шепнул:

— Плюньте, вашбродь. Я вам сей минут шикарную мадаму обеспечу, не хуже этой белобрысой будет. Девушка чистая, грамоте обучена, манеры знает, со швалью не вошкается.

Девица оказалась и вправду с виду приличной. Такая же высокая и статная, как и поющая блондинка, с развитой грудью, густыми волосами, забранными сзади широкой шёлковой лентой. Её весьма симпатичное лицо с большими зелёными глазами и мягким изгибом чувственных губ не выдавало в ней тридцатилетнюю, порядком испытавшую женщину. От неё исходил слегка горьковатый запах настоя трав. Павловский получил от неё всё, чего хотел. И даже больше. Звали её Татьяной.

5

Маленький отряд из семи всадников ночью миновал с помощью немцев демаркационную линию и стал уходить на восток, к Порхову, но не проторённым Павловским путём, а южнее, по Островскому тракту. Шли споро, ночи-то в июне короткие. Обходили сёла, деревни и хутора, ночёвки делали глубоко в лесу, костры разводили в лощинах, балках, оврагах.

В рейд отобрали самых опытных кавалеристов. Помощником к Павловскому определили поручика Костылёва, воевавшего два года в драгунском полку, физически крепкого, ловкого, сообразительного и осторожного. Павловский увидел в нём, своём одногодке, что-то близкое, родственное. Скорее всего, это были расчётливый риск, выносливость, великолепная реакция и цинизм. На первой же ночёвке Павловский, отозвав Костылёва в сторону, поведал ему о своём авантюрном плане вывоза из Порхова любимой женщины. Глаза поручика загорелись азартным огнём, и он, благодарный за доверие, ответил:

— Да не вопрос, ротмистр, изымем девушку у красных и доставим в лучшем виде. Вдвоём пойдём или ещё кого возьмём?

— Пойдём вдвоём. Но лишь после выполнения задания. — Павловский с благодарностью пожал руку поручика.

Отряд одели в старые солдатские гимнастёрки и штаны, обули в растоптанные ботинки с обмотками, на мятые фуражки пришили лоскуты красной материи (тогда и в молодой Красной армии не у всех имелись звёзды на головных уборах), к сёдлам приторочили скатки шинелей. Лишь Павловского, считавшегося красным командиром, обули в яловые сапоги. Все были вооружены карабинами, разномастными шашками и револьверами с одним полным барабаном. Винтовочных патронов хватало: кроме тридцати в подсумках, ещё по сто хранилось у каждого в вещмешке. Всё вроде бы сходило за красный отряд фронтовой завесы. Плохо было только с документами. В Псковской комендатуре кое-как сляпали липовые мандаты, при внимательном знакомстве с которыми красные расстреляли бы с радостью каждого. Но что было, то было. И были ещё не очень солдатского вида физиономии, в каждой морщинке, в каждой складочке которых читались кадровые офицеры.