Сергей Трифонов – Кровь и золото погон (страница 10)

В районе Риги фронт против немцев держала 12-я армия под командованием пятидесятилетнего генерал-лейтенанта Дмитрия Павловича Парского. Командарм слыл грамотным и опытным военачальником, за плечами которого были Николаевская академия Генерального штаба, Русско-японская война, командование пехотным полком, бригадой, дивизией, гренадерским корпусом. Но, назначенный командующим армией в июле 1917 года, он, стремившийся во что бы то ни стало сохранить боеспособность вверенных ему соединений, сделать уже ничего не мог, армия трещала по швам, кадровых офицеров становилось всё меньше и меньше, революционные и антивоенные настроения охватили не только солдат, но и большинство младших офицеров, прибывавших с ускоренных курсов прапорщиков. Ни восстановление Керенским смертной казни, ни назначение на пост верховного главнокомандующего популярного в войсках генерала Корнилова, ни налаживание бесперебойного снабжения продовольствием, обмундированием, оружием и боеприпасами — ничто не могло предотвратить развала на фронте.

Дисциплина продолжала падать, росло напряжение в отношениях солдат с офицерами, массовыми стали случаи братания с немцами и дезертирство. Военная контрразведка сбилась с ног, разоблачая предательство в войсках и тылу, выявляя сотни германских агентов среди местного населения Латвии. Деструктивную роль играли военные комиссары Временного правительства в штабах фронтов и армий, солдатские комитеты полков и батальонов, вмешивавшиеся в полномочия командиров, порождавшие неуверенность и безынициативность среди офицеров. Генерал Парский в свои пятьдесят лет выглядел согбенным, больным стариком.

Каменцев, исполнявший должность начальника штаба отдельной кавалерийской бригады 12-й армии, представляя штабс-ротмистра Павловского командиру бригады генерал-майору Суслову, заметил, что ранее служил с ротмистром и может характеризовать последнего как опытного, храброго и отважного боевого офицера. Генерал тут же, не ознакомившись с послужным списком Павловского, подписал заготовленный Каменцевым приказ о назначении штабс-ротмистра командиром 2-го эскадрона 1-го полка бригады и пожелал тому удачи.

Представившись затем командиру полка и устроившись в отведённой ему комнатке здания бывшей лютеранской школы, наскоро приведя себя в порядок и перекусив, чем Бог послал, Павловский приказал построить для знакомства вверенный ему эскадрон. Картина, мягко сказать, не впечатлила: восемьдесят четыре души вместо ста пятидесяти по штату, только один офицер в должности помощника командира эскадрона, должности командиров взводов замещались унтер-офицерами. Обмундированы и обуты вроде бы во всё добротное, шашки, карабины, патронташи — всё на местах. Но лица! Но взгляды! «Шайка уставших, отчаявшихся и дерзких разбойников», — подумал Павловский. А ведь он вышел перед строем во всей красе, с орденами, перетянутый новыми скрипучими ремнями, с трофейными гусарской шашкой и пистолетом в огромной кобуре. Ни исполинский рост, ни бравый вид командира на эскадрон не произвели никакого впечатления. По рядам негромко переговаривались, наплевав на дисциплину:

— Ещё одного попугая прислали.

— Ничего, мы его быстренько обломаем.

— Будет артачиться, пуля в спину, и гуляй, красавчик.

— Закурить бы скорее.

— А по мне, так лучше пожрать чего…

Павловский долго терпел, но вдруг неожиданно для всех гаркнул, словно германская гаубица:

— Ррав-няяйсь!!! — Строй разом подтянулся. — Смирна-аа!!! Слушай мою команду! Сегодня проверю состояние конского состава и оружия. Нерадивые и бездельники будут наказаны. Мне, боевому офицеру, вовсе не страшны ваши буравящие взгляды и трусливые угрозы. Мне за Родину страшно. Страшно, что немецкий сапог намерен её топтать, а многие русские солдаты собираются помогать ему в этом. Позор-то какой!

После построения помощник командира подпоручик Штебро, призванный из резерва, осторожно предостерёг Павловского:

— Прошу прощения, господин ротмистр, но вот вам мой совет: не хотите пулю в спину, будьте поаккуратнее с нижними чинами. Сами понимаете, время какое…

Павловский не спеша закурил, присел на берёзовый чурбак и, глядя куда-то мимо помощника, спокойно ответил:

— Я, знаете ли, подпоручик, не нуждаюсь в ваших советах. Если суждено получить пулю в спину, на то воля божья. Но пока я командую эскадроном, порядок и дисциплина в нём будут железными.

9

Девятнадцатого августа 1917 г. на рижском направлении германские войска перешли в наступление. К полудню части 8-й немецкой армии форсировали Двину, угрожая выйти в тыл оборонявшим Ригу русским войскам. Опасаясь окружения, генерал Парский приказал эвакуировать Ригу. 21 августа немцы вступили в город, а вскоре туда явился кайзер Вильгельм II, принявший участие в торжествах.

После взятия Риги немцы прекратили наступление и возобновили его 1 сентября. Рано утром немецкая артиллерия начала артподготовку, используя химические снаряды, а в 9 часов утра 2-я гвардейская германская дивизия начала форсирование Западной Двины и захватила ряд плацдармов.

Упорное сопротивление 2-й бригады латышских стрелков обеспечило возможность выхода из-под германского удара 2-му и 6-му Сибирским корпусам. Окружить 12-ю армию немцы не смогли. Генерал Д. С. Парский отдал приказ оставить позиции и отступать на 3-ю оборонительную линию. Этот шаг подорвал боевой дух российских войск. Началось беспорядочное отступление на северо-восток. Войска бросали артиллерию и обозы.

Германцы преследовали отступавших довольно пассивно. Видимо, потому, что немецкое командование было вынуждено перебросить ряд участвовавших в операции дивизий в Италию и на Западный фронт. Лишь немецкая авиация активно штурмовала колонны отступавших русских войск, нанося удары и по беженцам.

Кавалерийская бригада, действуя в арьергарде, прикрывала отход русской армии. Эскадрон Павловского, потрёпанный в ежедневных стычках с германскими гусарами, совали затычкой в любую дырку. В живых осталось чуть больше шестидесяти человек. Погибшего подпоручика Штебро в должности помощника командира эскадрона замещал старший унтер-офицер Девяткин из кадровых, мужик опытный, рассудительный, осторожный. Благодаря ему и солдатскому страху оказаться в германском плену, Павловскому удалось наладить в эскадроне дисциплину. В бригаде это оказалось единственное подразделение, без революционного базара выполнявшее приказы и бившееся с немцами не за страх, а за совесть.

Чтобы хоть чем-то отблагодарить бойцов, Павловский выклянчил в штабе бригады целую коробку солдатских Георгиевских крестов, и на коротком привале подполковник Каменцев лично наградил солдат и унтер-офицеров, а заодно и зачитал приказ о производстве в чины. Всем унтерам присвоили чин старших, а Девяткину — фельдфебеля. По такому случаю награждённые и произведённые в очередной чин решили надраться, известив, правда, Девяткина. Тот доложил Павловскому и вовсе не ожидал такой реакции командира:

— Да и хрен с ними, пусть надерутся, завтра всё равно как миленькие в бой пойдут. Слушай, фельдфебель, а не выпить ли и нам с ними, как думаешь?

Девяткин выпить был, конечно, не дурак. Но тут слегка опешил. Попереминался с ноги на ногу, покрутил ржавые от махорки кончики усов, откашлялся со значительностью.

— Дык, оно, конечно, можно, господин ротмистр. Однакость есть и сумнения.

— Предъяви, — повеселел Павловский.

— А коли начальство прознает? Вам ведь нахлобучат. И, вообче, резон ли вам с нижними чинами водку хлебать? Сами ж говорили, панибратство в армии — худшее средство. Можно и авторитет замарать.

— А мы с тобой аккуратно пить будем, — Павловский обнял фельдфебеля за плечи, — аккуратно, но сильно. И пьянеть не будем. Тогда не только авторитета не замараем, но и поднимем его. А? Как полагаешь?

Девяткин полностью был согласен с командиром и взялся морально подготовить коллектив.

— Только вот, брат Девяткин, не резон нам с пустыми руками к нижним чинам идти, не привык я за чужой счёт выпивать. А у меня всего-то бутылка трофейного рому.

— Об ентом могете не горевать, Сергей Эдуардович, у меня припасено.

Девяткин выскочил из полуразрушенного блиндажа и через минуту приволок тяжёлый сидор, до отказа набитый разномастными бутылками из трофейных запасов. Здесь были польская водка, дешёвый немецкий шнапс, мутная латышская самогонка, и даже три бутылки настоящего французского шампанского…

По приказу Павловского пьянку обставили как серьёзную боевую операцию. Выставили дозоры из молодых солдат, в прибранном блиндаже накрыли стол, даже тарелки чистые и вилки из какой-то мызы приволокли. Выпили хорошо и крепко. Драгуны поначалу стеснялись командира, а потом обвыклись и под занавес, обнявшись, вместе пели песни.

Этот небольшой кутёж сплотил эскадрон. Солдаты не только окончательно поверили командиру и зауважали его, отныне Павловского берегли, прикрывали его от пуль и осколков, от немецких сабельных ударов и штыков.

Осенью семнадцатого в общей неразберихе отступления, когда под влиянием большевистско-эсеровско-анархистской пропаганды армия трещала по швам, а полковые комитеты массово отстраняли от командования офицеров, когда тылы оказались парализованными и армейские подразделения неделями не видели горячей пищи, эскадрон Павловского, давно потерявший связь со штабом бригады, организованно отступал на восток и, сплочённый вокруг командира, постепенно превращался в организованную преступную группировку.