Сергей Тейхриб – Дом на холме (страница 5)

В какой-то момент я не выдержал.

– Ты слышишь это? – спросил я шёпотом, и мой голос в темноте показался мне голосом незнакомца.

Долгая пауза. Я уже подумал, что она всё-таки заснула.

– Да, – так же тихо ответила Мария. – Трубы?

– Нет, – честно сказал я. – Не трубы.

Мы снова замолчали, но теперь претензия на нормальность была разрушена. Признавшись друг другу в этом, мы узаконили кошмар. И дом, будто почувствовав нашу капитуляцию, усилил натиск.

Где-то в глубине коридора, прямо в темноте, кто-то тихо-тихо засмеялся. Не весело, не злобно. Апатично. Как человек, который забыл, зачем смеётся, но механизм ещё работает. Смешок был сухим, как шелест опавших листьев.

Я резко сел. Сердце колотилось так, что я боялся, оно разорвёт грудную клетку.

– Всё, хватит, – я прорычал, больше самому себе. – Это… это ветер. Сквозняк в вентиляции. Играет со звуком.

Я потянулся к рюкзаку, нащупал фонарик. Щёлк. Узкий луч света прорезал тьму, выхватывая из небытия голую стену, пыль, взметнувшуюся с пола от моего резкого движения, испуганное лицо Марии. Она прикрылась рукой от света, и в её глазах я увидел не просто страх. Я увидел отчуждение. Она смотрела на меня, как на источник этой жути, как на того, кто завёл её в эту ловушку.

Я встал, направил луч на дверь спальни, открытую в чёрный прямоугольник коридора.

– Я проверю. Должно быть объяснение.

– Алекс, нет! – она схватила меня за рукав спальника. – Не ходи туда. Сиди здесь.

В её голосе была мольба. Но и в этой мольбе было обвинение:

– Ты уже натворил дел, сиди и не делай хуже.

Я вырвал руку.

– Я не могу просто лежать и слушать это!

Я вышел в коридор. Луч фонаря плясал по стенам, превращая знакомую пустоту в театр теней. Каждый собственный шаг отдавался гулко, но под этим гулом, чуть тише, продолжал течь тот самый подтекст – бормотание, шорох, поскрипывание. Звуки теперь, казалось, шли не из одной точки, а из всех стен одновременно. Будто дом говорил. Не через одну «пасть» той двери, а всей своей штукатурной кожей.

Я дошёл до роковой двери в конце. Она была закрыта. Из-под неё ничего не сочилось. Я прислонился к ней ухом, задержав дыхание. Тишина. Абсолютная. Как будто всё, что издавало звуки, затаилось, почуяв мое приближение. Я потянул ручку. Заперто. Тогда я ударил по ней кулаком.

– Эй! Кто там?! Открой!

Удар отдался глухим стуком, и сразу же, в ответ, прямо из-за двери, раздался звук. Не смешок, не шёпот. Чёткий, ясный скрежет. Как если бы кто-то провёл длинным ногтем по внутренней стороне дерева. Один раз. Снизу вверх.

Я отпрыгнул от двери, как от раскалённой плиты. Адреналин ударил в голову, кровь загудела в ушах. Рациональность дала трещину, и на секунду я увидел это: что-то высокое, согнутое в темноте за дверью, медленно проводящее когтистой рукой по дереву, слушая, как я отступаю.

– Алекс? – позвала Мария из спальни. Её голос был тонким, надтреснутым.

Я молча вернулся. Вошёл в комнату и сел на спальник, спиной к стене, уперев фонарь в противоположную. Руки дрожали.

– Ну? – спросила она.

– Никого, – выдавил я. – Крысы. Или… или птица в вентиляции. Надо днём всё проверить.

Мы не спали до рассвета. Сидели спина к спине, как два путника, заблудившиеся в снежной буре, делящиеся последним теплом, которого уже нет. Фонарь горел, отгоняя тьму на метр вокруг, создавая жалкий островок безопасности. А за его пределами дом продолжал своё бормотание.

***

Утро не принесло облегчения. Оно принесло серый, разбавленный свет, который не освещал, а лишь окрашивал пустоту в новый, невыразительный цвет. Туман за окном стоял такой же плотный, отрезая нас от мира прочнее любой стены.

Мы молча собрали спальники. Молча съели по шоколадному батончику. Натянутая тишина между нами звенела громче ночных шёпотов. Нужно было что-то делать. Действовать. Иначе мы бы сошли с ума прямо здесь, на этом бетонном полу.

– Я осмотрю дом снаружи, – заявил я, ломая молчание. – Проверим фундамент, вентиляционные отверстия. Может, там гнездо каких-нибудь животных. Или… или что-то застряло.

Мария кивнула, глядя в пустую чашку, которую держала в руках.

– Я пойду с тобой.

– Тебе лучше…

– Я ПОЙДУ С ТОБОЙ, Алекс! – она крикнула, и это был первый живой, неконтролируемый звук с её стороны за многие часы. Крик был полон такой голой, беззащитной паники, что у меня сжалось сердце. Она боялась оставаться здесь одна. Боялась больше, чем идти со мной в этот сдавленный туманом лес.

Мы вышли через парадную дверь. Холодный, влажный воздух обжег лёгкие после стерильного домового. Мир за порогом был не лучше. Туман висел так густо, что наш «Форд», стоящий в двадцати метрах, казался призрачным силуэтом. Лес вокруг был безмолвной, тёмной стеной.

Мы молча обошли дом. Камни фундамента были массивными, тёмными, местами покрытыми скользким мхом. Но ни одной трещины, ни одной норы. Вентиляционные решётки – чистые, новые, плотно прикрученные. Ни следов, ни перьев, ни помёта. Дом был герметичным, как подводная лодка. Он не пускал ничего внутрь. И, страшная мысль, не выпускал ничего наружу.

На заднем фасаде я нашёл то, что пропустил вчера. Маленькую, неприметную дверцу, почти вровень с землёй. Люк в подвал. Он был стальным, тяжелым, и тоже заперт на огромный висячий замок, ржавый и древний. Ключа от него на нашей связке не было.

– Вот, – сказал я, пиная его ногой. Люк глухо звякнул. – Отсюда, наверное, и запах. И звуки. Сырость, грибок…

Мария стояла, скрестив руки на груди, и смотрела не на люк, а на стену дома над ним.

– Алекс, посмотри на окна.

Я поднял голову. На втором этаже было три окна. Одно из них – в той самой комнате с запертой дверью.

– Что с ними?

– Они грязные.

Я присмотрелся. Она была права. Все окна в доме были кристально чистыми, будто их только что вымыли. А это одно – самое дальнее – было покрыто изнутри тонким, мутным налётом, как стаканы в баре курильщика. Но это была не пыль. Это был конденсат, смешанный с чем-то тёмным, образующим странные, тягучие подтёки. И в центре, на этом мутном фоне, чётко отпечаталось… что-то. Не отпечаток ладони. Что-то большее, расплывчатое, с несколькими тёмными точками внизу, как будто кто-то прислонился к стеклу лбом и плечами и долго смотрел наружу.

Холод пробежал по моей спине.

– Это… конденсат не равномерно лёг. Или тени от деревьев.

– Каких деревьев? – безжалостно спросила Мария, указывая на голую стену дома. – Их тут нет. И почему только на этом окне?

Я не нашёлся, что ответить. Мы стояли и смотрели на это грязное, слепое окно. И мне снова, как и прошлой ночью, показалось, что за мутным стеклом, в глубине комнаты, что-то шевельнулось. Медленное, едва уловимое смещение тени.

– Пойдём обратно, – резко сказал я. – Здесь холодно.

Мы почти побежали к парадной двери, к нашему жалкому убежищу, которое за ночь превратилось из тюрьмы в крепость. Пусть и крепость с призраками.

Войдя внутрь, мы оба вздрогнули от контраста. После влажного холода снаружи, сухой, тёплый воздух дома показался неестественно гостеприимным. И снова этот запах краски и чистоты. Он уже не казался отталкивающим. Он казался… безопасным. Как будто дом, заметив нашу попытку бегства, решил проявить снисхождение.

Мы просидели в гостиной на полу, у самого большого окна, почти весь день. Говорили мало. Обо всём, кроме того, что происходило. О том, какую мебель закажем первой. О том, что, может, стоит купить генератор на случай отключения электричества. О том, что надо найти мастера, чтобы вскрыть ту дверь и люк. Это был странный, сюрреалистичный диалог двух людей, строящих планы на берегу тонущего корабля. Мы цеплялись за быт, как за спасательный круг. Потому что альтернатива – признать, что наш корабль уже на дне, а мы просто ещё не начали тонуть, – была невыносима.

К вечеру тишина снова стала меняться. Не так, как ночью. Более тонко. Сначала Мария сказала, что слышит, как её зовут. Шёпотом. Из коридора.

– Это ветер, – сказал я. – Играет со слухом.

Потом я сам услышал. Не своё имя. А обрывки фраз, которые будто выдёргивали из моей собственной памяти. Голос моего старого преподавателя, который всегда говорил, что из меня ничего не выйдет: «…посредственность…». Шёпот был таким тихим, что его можно было принять за мысль.

Я посмотрел на Марию. Она сидела, обхватив голову руками.

– Ты слышишь? – спросил я.

– Он говорит обо мне, – прошептала она, не поднимая головы. – Он говорит, что я ничего не добилась. Что я сбежала.

– Кто? – у меня перехватило дыхание.

– Голос. Из стены. Ты же слышишь! Ты притворяешься, что не слышишь! – она подняла на меня лихорадочный взгляд.

– Мари, это не голос. Это усталость. Галлюцинации от недосыпа.

– ТЫ ВРЁШЬ! – она закричала, и в её крике была истерика. – Он шепчет и тебе! Я вижу по твоим глазам! Почему ты лжёшь?!

Я подошёл к ней, попытался обнять. Она вырвалась, отползла, как от прокажённого.

– Не трогай меня! Это из-за тебя мы здесь! Ты привёл меня в это место! Ты хотел «исправить всё»! Ну поздравляю, ты исправил!