Сергей Телевный – SEN. Книга. Почти научная фантасмагория с прологом и эпилогом (страница 14)

Теоретические предпосылки феномена хронопутешествий – довольно сложны для понимания гуманитария, коим ты, безусловно, являешься. Но вкратце (в первом приближении) это выглядит так. Наше пространство можно описать с помощью метрического тензора (или метрики). В общей теории относительности метрика рассматривается в качестве фундаментального гравитационного поля на четырехмерном многообразии физического пространства-времени. В соответствии с этой теорией, Вселенная имеет три пространственных измерения и одно временнóе, и все четыре измерения органически связаны в единое целое, являясь почти равноправными и, в определённых рамках, способными переходить друг в друга при смене наблюдателем системы отсчёта. Шопенгауэр уже 200 лет назад знал, что не может быть времени без пространства и наоборот (он писал в одном из своих трудов, что только во времени представление сосуществования невозможно; в другой своей половине оно обусловлено представлением пространства, таким образом, это представление возникает только из соединения времени и пространства). Так вот, заканчивая этот экскурс в основы мироздания, могу сказать, что у нас имеется способ поменять одно из измерений пространства и время местами (правда, это требует гигантских энергетических затрат, но это – детали). Тогда возникает возможность перемещаться во времени так же, как в пространстве, в любую сторону. Единственным препятствием для такого вояжа является второе начало термодинамики, представляющее собой закон об энтропии и её свойствах. Но пытливый ум придумал, как обойти его, то есть при замене координат обеспечить убывание энтропии; это сложно, я не буду разжёвывать детали. Главное, что прыжок во времени становится возможным. Сразу скажу, что реально передвигаться можно пока только в прошлое, и то на определённом отрезке, но это уже частности; возвращение в исходный момент времени гарантируется… Я надеюсь, ты представляешь, что такое рефлексия… нет, не в психологическом аспекте, а в физике? Нет? Я так и думал, – он усмехнулся. – В физике понятие рефлексии используется в рамках квантовой теории. В отношениях физического наблюдателя, измерительного прибора и измеряемой системы можно различать несколько теоретических позиций. Согласно одной из них квантовое измерение – это частный случай взаимодействия квантовых систем. Для всех практических нужд в квантовой теории достаточно перечисления вероятностей исходов экспериментов, способности теории предсказать исход будущего эксперимента по результатам прошедших. Одна из главных трудностей в реализации этих представлений – это обратимость времени в уравнении Шрёдингера (описывающее изменение в пространстве и во времени чистого состояния, задаваемого волновой функцией), его линейность и детерминистический характер или необратимость времени на макроуровне. Некоей… скажем, развитой цивилизации удалось согласовать это противоречие в микро- и макромире. Понял что-нибудь?

– Не очень, – честно признался я. – Многие вещи нам непонятны не потому, что наши понятия слабы; но потому, что сии вещи не входят в круг наших понятий, – процитировал я Козьму Пруткова. У меня возникло сильное подозрение, что хитрый еврей просто-напросто стебётся надо мной, впаривая откровенную лабуду. – Но ведь вы всё рассчитали, да?

– Ну, в общем, да. – Сэм улыбнулся и похлопал меня по плечу. – Не дрейфь, всё получится в лучшем виде.

– У меня… вопрос, – я взглянул Сэму в лицо, – когда я, выполнив задание, вернусь… обратно, куда денутся все атрибуты христианской эпохи: церкви, литература, картины, скульптуры и прочее? Они же, получается, не возникнут вообще. А люди, христиане, целый миллиард? Кстати, среди моих знакомых их немало…

– Serge, ты не должен копаться в этом (оно тебя тревожит, я понимаю), но всё устроится наилучшим образом, можешь мне поверить.

– Уже поверил, – широко улыбнувшись, ответствовал я, хотя это было совсем не так. – А скажи мне, Сэм, вы как-нибудь… уже опробовали машину? Ну, к примеру, на морских свинках? – Я заставил себя снова улыбнуться.

– Было одно контрольное перемещение неодушевлённого предмета – механических часов – на три часа назад. Как думаешь, что показали часы, пробыв 10 минут в прошлом?.. Правильно, после возвращения они спешили на те же 10 минут. Короче, работоспособность машины подтверждена… – он помолчал.

– Давай договоримся вот о чём, – Сэм прищурился, – ты выполняешь наше маленькое задание, возвращаешься, и мы предоставляем time machine в твоё распоряжение для выполнения твоей сверхзадачи, – слово «твоей» он выделил голосом. – Насколько я понимаю, это твоё второе путешествие будет гораздо короче, меньше десяти лет… не так ли?

Я попытался сглотнуть, в горле пересохло, стало больно…

Мне вдруг вспомнился фильм «Четвёртая планета», главный герой которого хочет изменить прошлое. (В этом фильме Дмитрия Астрахана космическая экспедиция прибывает на Марс, где обнаруживается небольшой советский городок. Оказывается путешественники попали в собственное прошлое. До них доходит, что здесь существует «мыслящее поле», исполняющее желания. Командир решает остаться, чтобы попытаться спасти любимую девушку, убитую 20 лет назад. Сюжет – переделка шестой части «Марсианских хроник» Рэя Брэдбери). А ведь по сути я здесь по той же причине…

В начале октября мы с Майком и Дашей ездили в Иерусалим на экскурсию, чтобы я мог проникнуться местом, куда мне предстояло отправиться. Постояли у Стены Плача – оставшейся части ограды Храма, посетили Храм Гроба Господня на Голгофе, прошли по Виа Долороза, повторяя путь Спасителя, посмотрели на Купол Скалы (первоначально – дом для паломников, теперь – мечеть Массджид Куббат ас-Сахра), зашли в Церковь всех наций в Гефсиманском саду, сфотографировали Башню Давида при входе в Старый город и Дамасские ворота, закончили экскурсию в Археологическом музее Рокфеллера. Пообедали в «Coffee Nadi» на Хилел-стрит и к концу похода устали, как черти, ноги гудели, но все остались довольны. Обратно, в Мегиддо, приехали уже затемно, по дороге Даша дремала на заднем сидении, а я осмысливал увиденное, представляя всё это, но с поправкой на минус двадцать веков…

– Вариант, описанный Анатолем Франсом в новелле «Прокуратор Иудеи», кажется мне наиболее правдоподобным, – сказал Майк. – Я напомню тебе. Старый приятель Пилата, бывший с ним в Иудее, Элий Ламия, через много лет встретивший его на курорте, в конце рассказа говорит Пилату: «Я знавал в Иерусалиме одну иудейку (намёк на Марию Магдалину) … Я любил её варварские пляски, её песни, гортанные и в то же время ласкавшие слух, запах фимиама, исходивший от неё, дремоту, в которой она, казалось, жила. Я повсюду следовал за ней, смешиваясь с толпой солдат, фигляров, откупщиков, которыми она всегда была окружена. Потом она вдруг исчезла, и больше я её не видел. Долго я разыскивал её по грязным закоулкам и в тавернах. От неё было труднее отвыкнуть, чем от греческого вина. Прошло несколько месяцев – и я случайно узнал, что она присоединилась к кучке мужчин и женщин, последователей молодого галилейского чудотворца. Звали его Иисус Назарянин. Потом за какое-то преступление его распяли на кресте. Понтий, помнишь ты этого человека?

Понтий Пилат нахмурился и поднес руку ко лбу жестом человека, роющегося в памяти. После нескольких секунд молчания он произнёс:

– Иисус? Иисус Назарянин? Нет, что-то не помню».

(Вскоре я прочёл рассказ Франса и выяснил, что ирония в рассказе воплощена не только словесно, но и в сюжете. Рассказ строится как обширная и неторопливая экспозиция к неожиданному пуанту, служащему финалом. Последний эпизод рассказа является особенно значимым и тщательно выверенным с точки зрения языка. Неточность перевода здесь может привести к изменению понимания всего произведения. Позиция беспристрастного наблюдателя не позволяет сделать однозначного вывода о том, было ли правдивым или неискренним заявление Пилата о том, что он не помнит человека по имени Иисус. Для Франса подобная двойственность интерпретации является принципиальной, и смещение акцента в переводе противоречит авторскому замыслу. Переводы же приводят к разрушению системы точек зрения оригинала и ослабляют иронию – один из стилеобразующих принципов Анатоля Франса).

Как там у Шаламова: через 17 лет Пилат не вспомнил Иисуса…

В некогда прочитанной мною статье о Туринской плащанице, опубликованной в журнале «Химия и жизнь» (1991 №12), Лев Верховский пишет:

Предположим, что в плащаницу было завёрнуто тело человека, подвергшегося распятию, но не погибшего на кресте… Судя по отпечаткам на ткани, из ран завёрнутого в неё человека текла кровь; значит, у него билось сердце – он был жив. Можно предположить, что при длительной экспозиции горячего, воспалённого тела получилось его тепловое фото на ткани. Более горячие места ран вызвали большее потемнение, что видно на плащанице…

Сыну плотника из Галилеи открылась истина, противоречащая ортодоксальному иудаизму. Суть расхождений с Ветхим Заветом чётко выражена в Нагорной проповеди (от Матфея, гл. 5), в многократном повторении: «Сказано.., а Я говорю вам…". Иисус провозглашает высшие, идеальные отношения между людьми: «Вы слышали, что сказано: «око за око, и зуб за зуб». А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щёку твою, обрати к нему и другую»…