Сергей Татаринов – «Распил» на троих: Барк — Ллойд-Джордж — Красин и золотой запас России (страница 83)
И дело, хотя бы в плане большего личного комфорта для Красина, сдвинулось с мертвой точки. 17 августа 1919 г. он пишет жене в Стокгольм: «Работаю я за последнее время гораздо меньше, чем прежде, отчасти потому, что уже имею штат сотрудников, со мной сработавшихся, отчасти вследствие перераспределения функций. Взявшись за пути сообщения, кое от чего разгрузился [выделено мною. —
Юрий Владимирович Ломоносов. [Из открытых источников]
Возможно, стремление еще больше «разгрузиться» от текущих дел наркомата послужило одной из главных причин появления в близком окружении Красина вышеупомянутого Ю. В. Ломоносова — опытного профессионала железнодорожного дела. По воспоминаниям современника, этот «птенец гнезда Витте» (а именно ему Юрий Владимирович во многом обязан своей стремительной карьерой) «был необыкновенно толстый человек, с окладистой черной бородой, с мягкими кошачьими движениями. Утверждали, что в университете он принадлежал к монархистам, но теперь он объявил себя не только лояльным спецом, но и коммунистом»[1121]. И, надо сказать, фотографии этот словесный портрет полностью подтверждают. Следует признать, что Ломоносов, тайно помогая большевикам, в русскую революцию 1905 г. убедительно изображал из себя не только верноподданного монархиста, но и черносотенца. Он был готов на все ради карьеры. Утрата же «генеральских эполетов», т. е. внешних и очевидных свидетельств собственного величия, оставила глубокий шрам на самолюбии Юрия Владимировича. И эта своеобразная родовая травма преследовала его, разогревая гиперболизированную жажду реванша. И возможность взять его он увидел в Советской России.
В сентябре 1919 г. Ломоносов вернулся из США в Россию и в результате некоторых интриг уже в октябре, что символично, по протекции самого Красина стал членом Президиума Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ)[1122] и председателем Высшего технического совета (ВТС) НКПС. Вероятно, Красин рассчитывал, что Ломоносов — талантливый инженер-изобретатель и «организатор, авторитет по строительству локомотивов»[1123], пользовавшийся известностью в отрасли и сделавший блестящую карьеру еще в царское время, возьмет на себя профессиональные вопросы повседневной работы, оставив ему решение политических задач на высшем уровне. Ведь Ломоносов достиг тех высот, когда в царском МПС пользовался правом именоваться «ваше превосходительство». А к 1917 г. имел полномочия товарища, т. е. заместителя, министра путей сообщения. В отличие от большинства старых профессионалов-управленцев, не был он чужд и новому режиму, ведь уже в 1905–1907 гг. якобы участвовал в социал-демократическом подполье в Киеве. И хотя многие другие революционеры, особенно большевики, критически относились к этому утверждению Ломоносова, это не остановило Красина. Вполне допускаю, сработал его собственный жизненный опыт, когда он также на продолжительный срок отошел от активной партийной работы. Сам Юрий Владимирович ставил себе в особую заслугу перед делом революции тот факт, что не допустил прибытия по железной дороге верных Николаю II частей, а главное — задержал царский поезд.
В 1917 г. Ломоносов направлен Временным правительством в США в составе посольства Бахметьева[1124], где должен заведовать миссией МПС. Осуществлял заказ оборудования для железных дорог. После октября 1917 г. он якобы признал советский строй, пусть и после некоторой паузы. Когда же в дальнейшем у него интересовались, каким образом царский генерал, пусть и статский, ученый, профессор оказался вдруг на высочайших постах советской бюрократической системы, то он, приняв подобающий важности момента вид, отвечал: «Я — генерал от паровозов и запасный рядовой от революции»[1125]. Но это все будет потом, а пока Ломоносов вполне комфортно чувствовал себя и в Америке.
В октябре 1918 г. Министерство юстиции США по запросу Государственного департамента занималось изучением его деятельности и пришло к заключению, что «профессор Ломоносов не является большевиком, хотя в своих высказываниях и выражает недвусмысленную поддержку делу большевизма»[1126]. Вроде бы и опасный для американского капитализма элемент, но это не помешало ему, пользуясь содействием директора Совета по военной торговле США[1127] Томаса Чадборна[1128], получать из Швеции и Норвегии от «опасного большевистского агитатора» крупные суммы денег «для покрытия личных расходов». Причем очевидно, что к проверке источника поступления средств для Ломоносова (в одном случае сумма составляла 25 тыс. долларов) была причастна резидентура американской военной разведки в Стокгольме. Чем занимался в последующие два года в США Ломоносов, точно не известно. Ясно одно: по-прежнему формально являясь главой железнодорожной миссии, он никак не воспротивился тому, чтобы паровозы и вагоны, заказанные еще в 1917 г., начали поступать во Владивосток в 1918 г. И все бы ничего, да вот Дальний Восток не контролировался тогда Москвой. В любом случае до Советской России они не дошли[1129].
Давайте пока на этом и остановимся. К личности этого явного приспособленца мы еще неоднократно вернемся. Просто нам важно было понять: откуда возле Красина появился подобный (позволю себе позаимствовать высший титул для авантюриста такого масштаба у классиков) «великий комбинатор»? И как ему удалось стать этаким незаменимым «умным евреем при губернаторе», как любили говаривать еще в дореволюционной России?
Безусловно, тяжелейшее положение отрасли не составляло секрета для Красина. Куда опаснее было то, что не только новая верхушка управленцев совершенно не умела, да и не желала работать с полной отдачей сил. Тревожные тенденции изменения отношения к труду наблюдались и среди подавляющего большинства представителей рабочих профессий, легко поддавшихся тлетворному влиянию полной безответственности в период революционной вседозволенности: трудовая дисциплина как таковая практически перестала существовать. В реальности повторилось явление, имевшее место в Российской империи после отмены крепостного права манифестом от 19 февраля 1861 г., когда многие крестьяне восприняли право свободного найма как возможность не заниматься никаким трудом вообще. К тому моменту руководители большевиков спохватились, но быстро укротить распоясавшиеся массы очень непросто. И Красин, имея опыт управления крупными промышленными предприятиями, прекрасно это видел.
«Некоторое просветление в некоторой части верхов (притом весьма относительное) упирается в анархическую развращенность масс, которые, кроме чисто потребительских и стяжательских лозунгов, ничего не усвоили, — пишет он жене в мае 1918 г. — Похоже, что подлинное оздоровление начнется только после каких-то еще грядущих жесточайших испытаний, голода и холода, безработицы, безнадежной и для многих категорий городских рабочих окончательной. Близкая, казалось, мечта из раба подневольного стать хозяином жизни вышибла рабочего из колеи, работа не идет, железнодорожный и производительный аппарат все более разваливаются»[1130]. Одним словом — «до основанья, а затем…» Так вот, «до основанья» получилось легко и весело, а «затем» пошло тяжело и с пробуксовками.
Коммунисты же повсюду видели проявления саботажа и диверсии со стороны старых специалистов («спецов» на жаргоне того времени). На транспорте свирепствовали «чрезвычайные тройки», безжалостно карая зачастую не только невиновных, но даже и непричастных. Все это вело к повальному бегству специалистов с работы и параличу основных служб отрасли. Коммунисты «не хотели, да и не умели разбираться в степени виновности отдельных спецов, а тем более организовать их подкармливание. Куда проще наладить их оптовый расстрел. И к этому „наиболее простому решению“ склонялось большинство». Казни зачастую практиковались по решению чрезвычайной тройки, т. е. без суда. Но дела от этого шли только хуже. Хотя со временем даже такой экстремист, как Л. Д. Троцкий, которому тоже вскоре «повезет» сесть в кресло главы НКПС, был вынужден признать, «что для подъема хозяйства необходимо во что бы то ни стало ввести элемент личной заинтересованности, т. е. восстановить в той или другой степени внутренний рынок»[1131].
Что же касается Красина, тот всячески уклонялся от участия в чрезвычайной тройке при НКПС, несмотря на упорные старания Ломоносова втянуть его в эти кровавые разборки:
— Нет, батенька, Вы меня в это грязное дело не втравите, — раз за разом следовал один и тот же ответ.
— Но поймите, Леонид Борисович, ведь сейчас фактический нарком — Петерс[1132], а не Вы.
— Хорошо еще, что не сортирная курьерша… Хотя, согласен, разница не большая.
— Дорогой Леонид Борисович! Бросьте шутить. Положение трагическое: дороги разваливаются. Ведь мы станем. Понимаете, станем!
— Николай Чудотворец не выдаст. Победили же мы Деникина. Это еще более невероятно.
— Но ведь если дороги станут — это крышка![1133]
Но Красин был непреклонен. Он лишь раз за разом повторял Ломоносову: «Скоро и нам с Вами придется ехать за границу для настоящих разговоров. Надо беречь себя для этой работы…»[1134]
Вполне допускаю, что Ломоносов делал это по наущению самого Я. Х. Петерса, чьей безусловной поддержкой умело пользовался. Сам Юрий Владимирович упоминает об этом вскользь, не раскрывая глубины и сущности их отношений, но очевидно, что этот контакт был для него особенно важен и полезен как точка опоры. И хотя в своих воспоминаниях Ломоносов утверждает, будто «передачу… „очистительного аппарата“ всецело в руки Чеки… считал колоссальной ошибкой»[1135], в реальности его собственные действия уж никак нельзя признать вегетарианскими.