Сергей Татаринов – «Распил» на троих: Барк — Ллойд-Джордж — Красин и золотой запас России (страница 131)
Как видим, пасынок его здорово подводит. Красин опасается, что информация о его «художествах» в Италии и Берлине попадет в эмигрантские газеты, которые, надо признать, весьма внимательно читали в ВЧК и ЦК. И в его душе поселяется червячок страха. Пусть пока совсем крошечный, но уж очень живучий и беспокойный. Что ж, в итоге Красин своими талантами получил признание на Западе и добился расположения Ллойд-Джорджа, с которым продолжал поддерживать контакт и неоднократно встречаться. С другой стороны, эти неформальные отношения, теперь уже, вполне возможно, подкрепленные и совместным деловым интересом, создавали для него дополнительные риски, поскольку вызывали крайнее неудовольствие со стороны английских коммунистов, которые доносили на Леонида Борисовича в Москву. Личное влияние Красина зависело от доверия Ленина, и по мере того, как здоровье вождя ослабевало, а противоречия между ними из-за неуемной активности Ломоносова обострялись, защитная зона, обеспечивающая личную неприкасаемость Красина, истончалась. И Леонид Борисович все чаще начинает задумываться о том, как бы по-новому спланировать свою жизнь, «частным лицом попасть в Америку, прочесть там несколько лекций, а там уже будет видно, что и где делать». «До весны проживем в Лондоне, — пишет он жене уже в октябре 1922 г., — а там надо будет, вероятно, думать о какой-либо перемене места, так как на вольный заработок в Англии не проживешь, надо выбирать страну подешевле»[1679]. И он предпринимает для этого конкретные шаги, постепенно выводя за границу всех своих родственников и детей супруги от предыдущих браков. Он понимает, что в случае его невозвращения в СССР им уготована роль заложников.
Надо сказать, подобные намерения Красин высказывал задолго до того времени, как в Москве стали закручивать гайки. В сложных ситуациях аппаратных битв, когда что-то шло не так, как он планировал, либо ужимались его полномочия, Красин, приходя в возбуждение, не сдерживал себя в выражениях, зачастую высказывая мысли, которые, вероятно, волновали его постоянно. Давайте вспомним эпизод, когда по настоянию Ленина главой делегации на торговых переговорах в Лондоне назначили Каменева, отодвинув Красина на вторые роли. Это чрезвычайно оскорбило Леонида Борисовича, и он, если верить Соломону, «дал волю гневу: „Черт с ними, с этими мерзавцами! Никуда я не поеду… перевалю за границу… слава Богу, в Европе меня знают… двери у ‘Сименс и Шуккерт’ всегда для меня открыты… я им покажу!.. Ленин увидит, что со мной шутки плохи!“»[1680]
Необходимо признать, что Красин в своих сомнениях и терзаниях насчет «запасного аэродрома» был не одинок: эти мысли посещали многих старых членов партии. И некоторые из них, даже занимавшие ответственные посты, отваживались говорить об этом, пусть и не публично, а так, в частном порядке… Ленину. И Владимир Ильич, что называется, входил в положение. Он просит Красина «дать место в Берлине» одному из старейших большевиков Григорию Шкловскому[1681]: «Я не хлопочу за „пост“ для него, а только за возможность жить за границей:
Леонида Борисовича все больше беспокоили тревожные новости о стремительно ухудшающемся состоянии вождя, что могло означать только одно — жестокую борьбу за передел власти в Москве. Размышляя об этом, он даже невольно поежился, вспоминая, как меняется отношение к нему со стороны верного ленинского соглядатая Фотиевой от посещения к посещению Кремля: с каждым разом она становилась все более холодной и категоричной, а иногда даже не считала нужным скрывать раздражение в ответ на его вопросы о причинах вызова к вождю или его настроении. Это был плохой знак. Уж кто-кто, а она точно улавливала перемены в отношении Владимира Ильича к старым соратникам по партии. Да, покачал головой Леонид Борисович, без интриг Ломоносова тут явно не обошлось. И как-то не к месту почему-то припомнилось Красину, что под постановлением СНК о «красном терроре» от 5 сентября 1918 г. стоит и ее подпись.
Чем дальше, тем чаще Красин возвращается к мысли о необходимости покинуть Россию и перебраться на жительство в место поспокойнее, пусть даже менее сытное для него лично. Занятый этими размышлениями, Красин почти с отвращением вновь бегло перечитал присланные ему из Москвы, как тогда было принято говорить, «установочные документы» по работе с кадрами загранучреждений. Резанула глаза фраза о необходимости «вычищения» всех, оказывающих «сопротивление орабочению и окоммунизации», укрепления руководящего состава «выдвиженцами», большего доверия в работе к новым кадрам. Особо его раздражало указание добиться такого положения, чтобы «среднее звено полностью окоммунизировано»[1685]. Он несколько раз перечитал это выражение, где явно не хватало глагола «было», но того, кто это написал, нелепость построения предложения, с точки зрения правил русского языка, нисколько не смущала. «Явно писал очередной выдвиженец», — подумалось ему. Откровенно говоря, его все больше и больше смущало расцветающее пышным цветом спецеедство, стремительно набиравшее обороты. «На многих фабриках, особенно в провинции, до сих пор еще гонение на спецов, выживание их из квартир»[1686] продолжается, и это пугало даже его, столь популярного и авторитетного в партии человека, чьим именем назывались пароходы, электростанции и фабрики.
Хотя и этот вопрос — поиска комфортного пристанища — после заключения торгового договора с Англией был для него в принципе решен: Ллойд-Джордж человек надежный, именно такой, с каким и стоит иметь дело. Казалось бы, в пользу подобного выбора достаточно аргументов. Взять хотя бы девочек. Дочери Красина, получившие образование в частных британских учебных заведениях, воспитанные в буржуазной среде и морали, мечтали сделать «хорошие партии». И, надо сказать, средней и младшей дочерям это вполне удалось[1687]. Начиная где-то с 1923 г. Красин все чаще задается вопросом: а верно ли он поступает, не давая детям возможности «пустить корни как следует и в заграничной» обстановке?[1688] Да и что могло ожидать в России этих девиц, привыкших к яркой светской жизни и увлеченно играющих в новомодный в Англии «hockey» (именно так Красин зачастую пишет это слово в письмах)?
К тому же личное расположение к нему такого влиятельного политика с мировым именем, как Ллойд-Джордж, буквально открывает ему двери в высшие кабинеты власти практически во всей Европе. Так, встретиться с ним посчитал за честь недавно пришедший к власти Муссолини[1689], восходящая звезда на политическом небосклоне Италии. Он лично (4 декабря 1922 г.) принял в Риме Леонида Борисовича, который находился там как бы проездом на отдых в городке Таормина[1690]. И, конечно же, Красин в красках расписал Муссолини (не забыв особо указать на свои любимые концессии) те «громадные экономические возможности», которые откроются, если Италия «решится затратить некоторые капиталы на работу в России»[1691]. И тот, по мнению Красина, безусловно, заинтересовался.
Вероятно, Бенито Муссолини счел необходимым наладить личный контакт с Красиным после инцидента с обыском в советском представительстве 1 ноября 1922 г., поскольку убедился во время Генуэзской конференции, что этот большевик является столь значимой фигурой. И хотя лично Красин особыми достижениями в ходе ее работы не отметился, разве что вновь весьма к месту продемонстрировал западным оппонентам торговое соглашение с Великобританией от марта 1921 г., где было зафиксировано взаимное обязательство об отказе от враждебной пропаганды, Муссолини для себя отметил, что даже Ллойд-Джордж и лорд Керзон готовы разговаривать с этим человеком и зачастую считаются с его мнением. Сам Красин полагал встречу с Муссолини большим успехом. Ему явно доставило удовольствие услышать в декабре 1923 г. от итальянского посланника, как сам премьер-министр (о титуле Дуче пока речь не шла) упомянул в беседе с ним: дескать, «у него (Муссолини) решительный поворот в русском вопросе произошел еще в прошлом году после разговора» с Красиным[1692].