Сергей Татаринов – «Распил» на троих: Барк — Ллойд-Джордж — Красин и золотой запас России (страница 116)

Итак, с Ломоносовым вроде бы все понятно. Но вот интересно, обеспечивала ли интересы страны деятельность самого Красина? К тому времени, напомню, торговое соглашение с Великобританией подписано. Необходимо убедительно доказать, что оно работает. И при участии Красина с англичанами заключается одна из первых сделок, которая, по воле случая, также касается железных дорог. Но в этот раз речь идет не об импорте из Великобритании, а об экспорте из России, которая должна поставить миллион деревянных железнодорожных шпал[1528]. Такова ирония судьбы: ввозим паровозы, вывозим шпалы. И то, и другое вроде бы предназначено для железных дорог, но тут есть нюанс, как говорится, «почувствуйте разницу».

Дело в том, что в 1921 г. программа поставки шпал отечественным дорогам была сокращена с 30 млн штук до 19 млн, а реально поступили 5,5 млн штук. В итоге дороги приходили в негодность, поскольку, помимо гнилых шпал, портились и рельсы, лежавшие на путях по 40–50 лет при нормальном сроке в 33 года[1529].

А тем временем в Москве происходит важнейшее событие: 14 апреля 1921 г. наркомом НКПС становится Ф. Э. Дзержинский[1530]. Положение дел в ведомстве и на железных дорогах буквально его ужаснуло. Действуя привычными методами, Дзержинский подключает к работе на транспорте всю мощь аппарата спецслужб. Помню, как в детстве, проходя по дороге в спортивную школу (ЮШМ) нашего районного города мимо маленького непримечательного особнячка, всегда, недоумевая, читал табличку на стене учреждения: «Отделение КГБ УССР по г. Кременчугу и железнодорожной станции Кременчуг». Я был любопытным подростком и уже знал, что такое КГБ. Но меня всегда мучал вопрос: ну, по городу понятно, а при чем здесь вокзал, ибо именно так я представлял себе железнодорожную станцию? Ответить на этот вопрос, который я задавал взрослым, мне никто не мог или не хотел. Такие вот традиции заложил некогда Феликс Эдмундович. Но вернемся из моего детства на 40 лет назад.

Реальную ситуацию в отрасли отражает содержание письма, которое Дзержинский в августе 1922 г. направил в Политбюро ЦК РКП(б). «Взяточничество продолжает нарушать нормальный ход работ транспорта. Борьба, открытая против него органами НКПС и ГПУ, не дала до сих пор крупных результатов…», — самокритично признает автор. Более того, он идет на прямое обвинение одного из наиболее приближенных к Ленину людей, а именно Шейнмана, в коррупции. Не будем забывать, что Либерман относит Арона Львовича к «соратникам Ленина по нелегальной большевистской партии». И ставит его в один ряд с теми, чьи имена на слуху и сегодня: «Особое положение занимали только Троцкий, Дзержинский, а отчасти Красин». Они имели «исключительное значение» для руководства государством[1531].

Более того, Дзержинский идет даже на такой неординарный шаг, больше похожий на жест отчаяния, как предание своих претензий всеобщей гласности. В заметке в «Известиях» он публично указывает, что «товарный отдел Госбанка открыто принимает счета об израсходовании всеми сотрудниками средств на раздачу взяток железнодорожным служащим за продвижение грузов, за срочную выдачу документов, за скорейшее принятие грузов и за „прочие услуги“». Но, когда ГПУ попыталось «провести формальное расследование по существу заметки, оно встретило противодействие со стороны заведующего Госбанком тов. Шейнмана»[1532].

Все больше появлялось и претензий к качеству поставленных локомотивов. Как отмечалось в подготовленном по поручению Политбюро[1533] заключении РКИ (напомню, во главе ее стоял И. В. Сталин), «паровозы эти во многих случаях после небольшого пробега, вследствие технических недочетов, должны были становиться в ремонт. Инспекция путей сообщения обратила внимание, что в договоры о поставке паровозов не вносилось пункта о гарантии завода на определенный срок»[1534].

Уже в конце 1921 г. по советским учреждениям столицы поползли слухи и, что самое неприятное, даже появились выступления в прессе, что власти «вместо того, чтобы отстаивать национальные интересы в сфере международных экономических отношений, творят совместно с иностранными предпринимателями черт знает что, какие-то темные делишки в своих собственных интересах»[1535].

Якобы дан аванс на 15 млн руб. золотом, но поставки железнодорожной техники откладываются на годы. А советские власти готовы ждать. Сколько? На этот вопрос никто ответа не знает, но точно известно, что до появления первого паровоза предстоит не только наладить их массовое производство, но и построить заводские корпуса и хоть какое-то жилье для рабочих, которых еще тоже нужно нанять и обучить. Но в Москве это всех устраивает. Откуда же у лидеров большевиков, которые грезили мировой революцией уже завтра, взялось столько терпения в ожидании поступления в страну столь желанных ими паровозов?

Читаешь эти строки, и такое впечатление, что это написано буквально вчера. А ведь прошло почти сто лет! Каким же мужеством надо было обладать, чтобы предавать гласности такое в условиях беспощадного террора, когда человеческая жизнь ничего не стоила, а решения о массовых расстрелах выносились в административном порядке. Можно сказать, бухгалтерском. Неспроста Ленин пришел в ярость от этой статьи и потребовал не от кого-нибудь, а лично от Дзержинского разобраться с автором публикации.

Удивляет такая лихорадочная спешка расстаться с золотом, когда на июнь 1921 г. на запасных путях, где должен был стоять только бронепоезд, простаивали, не находя себе применения, 1200 паровозов и 40 тыс. вагонов! Особое подозрение вызывает тот факт, что реальная цена приобретения локомотивов и оснащения для них оказалась значительно ниже, чем первоначально утвержденная постановлением СНК. Если на покупку манометра выделялось 76 рублей, то реальная цена его приобретения составила 7 рублей, инжектора — 110 рублей против 500 утвержденных.

Зачем это сделано? Очевидно, только для того, чтобы хоть как-то обосновать вывоз из страны как можно большего количества золота. Главное — переместить все это богатство в подвалы иностранных банков, а уж как им потом распорядиться и кто будет это решать, этот вопрос, что называется, покрыт мраком.

Итак, всего на заказ к тому моменту реально выделены 200 млн руб. золотом (из 300 млн зарезервированных). Сумма потрясает, ибо в 1920 г. объем промышленного производства всей России составлял 517,6 млн руб. золотом, а металлического, включая машиностроение, 48,5 млн руб. золотом.

Еще один камешек, если не сказать булыжник, в окно РЖМ: тут уж, как ни крути, явный просчет железнодорожного гуру. В лучшем случае. Это как посмотреть. А приглядеться в ЧК были мастера… Это, пусть и сквозь зубы, вынужден признавать и Ломоносов: «Чека являлась наиболее организованной силой в Советской России»[1536].

Скорее всего, все эти подвижки связаны со снижением вовлеченности Ленина в повседневные дела по управлению государством из-за резкого ухудшения здоровья, состояние которого уже давно вызывало опасения. Как утверждает А. Нагловский: «…уже тогда [в 1921 г.] он [Ленин] производил впечатление человека совершенно конченного. Он то и дело отмахивался от обращавшихся к нему, часто хватался за голову. Казалось, что Ленину „уже не до этого“. Ни былой напористости, ни силы. Ленин был явный нежилец, и о его нездоровье плыли по коридорам Кремля всевозможные слухи. А за спиной этого желтого истрепанного человека, быстро шедшего к смерти, кипела ожесточенная борьба — Сталина, Зиновьева, Каменева, Троцкого»[1537].

Да и сам В. И. Ленин 11 августа 1921 г. признал: «Я не могу работать»[1538].

Но, скорее всего, Нагловский торопится с выводами: Ленина было рано списывать со счетов. Ломоносов, якобы обидевшись на выражение недоверия со стороны Красина и Дзержинского, внезапно подает в СНК прошение об отставке.

При этом, стараясь усилить свои позиции в аппаратной борьбе, он обращается напрямую к Ленину, требуя направить его в США. Что интересно, Юрий Владимирович ссылается не столько на свои связи за океаном, сколько на возможности супруги в высших кругах американской еврейской общины. «Позволю при этом думать, что ни у кого из советских сотрудников нет таких деловых и политических связей в Америке, как у меня и особенно моей жены»[1539], — пишет он.

И этот демарш, похоже, находит отклик у вождя. Владимир Ильич вновь вступает в дело, выводя своим авторитетом Ломоносова из-под удара. Он рекомендует Дзержинскому подыскать профессору применение в наркомате. Сам же Юрий Владимирович видит себя в НКПС исключительно в должности наркома, о чем со всей «пролетарской прямотой» пишет Ленину: «Уж погибать, так с музыкой, — там я хоть попробую осуществить свою программу…» Однако за этой внешней бравадой явно просматривается нежелание покидать комфорт западных столиц, поскольку он тут же добавляет, что «снабжение транспорта почти целиком висит на заграничных заказах, а без меня дело рассыпается». «Считаю, — прямо указывает потенциальный кандидат в наркомы, — себя вполне готовым для торгово-политической деятельности в Швеции и странах, говорящих по-английски»[1540]. Ну, если с торговлей понятно, то замах на политическую роль, да еще и за границей, достаточно откровенно демонстрирует возросшие амбиции паровозного деятеля. Время смутное, так почему не рискнуть?