Сергей Татаринов – «Распил» на троих: Барк — Ллойд-Джордж — Красин и золотой запас России (страница 109)

В итоге 17 июня 1920 г. Ленин утвердил «Наказ Российской железнодорожной миссии за границей». Ломоносову как главе миссии был вручен специальный мандат, подписанный лично Владимиром Ильичом, предоставлявший ему права народного комиссара, то бишь министра, в том числе право принятия окончательного решения на месте. Таким образом, он становился подотчетен только Совнаркому, т. е. все тому же Ленину. Красина просто вычеркнули из «паровозной» схемы. Ломоносову позволялось покупать и ремонтировать паровозы, расплачиваясь золотом, а также приобретать вагоны, цистерны, запчасти и т. д. А это значит, что в данном случае он фактически получил добро от вождя на бесконтрольное распоряжение золотом из царских резервов еще до того, как ранее заключенный контракт на постройку и приобретение паровозов в Швеции утвердили высшие советские инстанции.

В итоге договор подписан Красиным, ему же как наркому внешней торговли формально передается в ведение и весь железнодорожный золотой фонд, а по факту все права распоряжаться золотом монопольно перепадают Ломоносову, точнее, их ему делегирует непосредственно Ленин. А Красин не может и шагу ступить без ведома и позволения вождя. Но ведь именно он всячески продвигал идею необходимости производить оплату импортируемых товаров «в первую очередь кредитными знаками, иностранной валютой, иностранными процентными и ценными бумагами, серебром и золотом». И делать это надлежало, следуя его логике, «дабы не сокращать нашего и без того незначительного товарного фонда, а также не загромождать транспорта перевозкой товаров»[1434]. Ну, вероятно, опыт работы наркомом путей сообщения внушил ему такую особую заботу о благе железной дороги. Что же касается золота, то, хотя оно и стоит последним в перечне платежных инструментов Красина, не будем на сей счет заблуждаться. Именно золото является тем универсальным средством платежа, которое легче всего продать и труднее всего контролировать в силу его обезличенности и бесконечной делимости. В этом и состоял, по моему убеждению, корыстный интерес самого автора идеи: Красин жаждал богатства, личного и бесконтрольного. Он устал от необходимости постоянно заниматься поиском денег для содержания семьи, любовниц и многочисленных родственников — своих и жены. А здесь сразу все пошло не совсем так, как он рассчитывал. Есть причины для раздражения.

Красин, который прекрасно знает силу больших денег, причем в данном случае не просто больших, а ошеломляюще огромных, в этой ситуации чувствует себя едва ли не ограбленным Ломоносовым. Ведь он лично так нуждается в хорошей финансовой подпитке. С этого момента начинается долгая и упорная борьба за право распоряжаться золотом двух титанов — Красина и Ломоносова. Еще вчера они, казалось бы, отлично ладили, а с сегодняшнего дня кровные враги. Их схватка, поначалу протекавшая под ковром, будет долгой и упорной, пока не выльется в открытое противостояние. Интересно, что оба рассчитывают опереться на поддержку единственного, кто может ее оказать в подобной ситуации, — Ленина. И если поначалу вождь еще лавирует, якобы оставаясь над схваткой, то в итоге однозначно становится на сторону Ломоносова. Но до этого момента еще предстоит серьезная борьба и произойдет масса интереснейших событий.

Ломоносов быстро оценил власть и силу нового специального ленинского мандата, ведь он теперь фактически делал его неподвластным никому. Он настолько стремительно входит во вкус собственной исключительности (а нахальства ему не занимать), что даже всесильный и беспощадно-кровожадный Троцкий, занимающий тогда пост главы НКПС, вынужден жаловаться на его своеволие и произвол непосредственно Ленину. А кому еще? Больше некому! Полагаю, именно эта схватка за власть над ведомством с Ломоносовым побудила Льва Давидовича отметить в своих мемуарах: «Год работы на транспорте был для меня лично годом большой школы»[1435].

Итак, 28 октября 1920 г. увидело свет постановление СНК о массовой закупке паровозов в Швеции. Более того, СНК утверждает не только договор с заводом «Нюдквист и Хольм» («Нидквист и Гольм»), но и соглашение, заключенное 21 октября 1920 г. Ломоносовым от имени Центросоюза с Северным торговым банком (Nordiska Handelsbanken)[1436] о «выдаче названным банком полной гарантии платежей по заказу 100 паровозов в Германии». Причем никого не останавливает от поднятия руки при голосовании тот факт, что договор не предусматривает для Москвы права его расторжения в одностороннем порядке, тогда как шведы заложили для себя возможность получения неустойки, чем, впрочем, в будущем не преминут воспользоваться.

Этим же документом СНК подтверждает соглашение «относительно перевозки, страховки, хранения и продажи шестидесяти тысяч (60 000) килограмм русского золота»[1437]. И, чтобы ни у кого не оставалось сомнений, большевики так прямо и заявляют: «русского золота». Что это — цинизм или скудоумие? — понять трудно. Вроде бы и так должно быть ясно, какое это золото. Но вот что есть, то есть.

И тем более никого из членов СНК — этого уважаемого органа — не насторожил тот факт, что в Швеции никогда не производилось более 40 паровозов в год, в то время как один только Путиловский завод имел мощности по ежегодному изготовлению 225 локомотивов. И если обратить эти тонны золота в интересах собственной промышленности и, естественно, рабочих, во благо которых якобы и делалась вся эта революция, то можно было в итоге получить не только возрожденные заводы, но и 1700 паровозов в те же сроки вместо, напомню, 1000![1438] Тем более что выпускать за границей предполагалось привычные для наших машинистов русские локомотивы, как наиболее хорошо зарекомендовавшие себя в эксплуатации на отечественных дорогах, по чертежам… Луганского паровозостроительного завода.

Необходимо все же отметить, что против указанного договора резко выступил НКИД, потребовав его разорвать из-за явно дискриминационного характера в отношении России. Но здесь вмешалась та инстанция, спорить с которой вряд ли кто-то решился бы, — Политбюро. 15 ноября 1920 г. принимается решение «поставить на вид Наркоминделу», что не следует лезть не в свое дело, а главное — «договор не расторгать, а золото отправить»[1439].

Пока мнение дипломатического ведомства решился поддержать только Красин, да и то, скорее, по личным мотивам, чем в попытке защитить государственные интересы. Соглашение с Северным торговым банком фактически предоставляло тому право самостоятельно продать любой объем из депонированного в нем, «на условиях, — по выражению Красина, — более чем неопределенных»[1440], русского золота, если для оплаты счетов за поставку паровозов «Нюдквист и Хольм», выставленных РЖМ, на тот момент не будет хватать средств, имеющихся на счете миссии за ранее проданный драгоценный металл. И, надо сказать, шведы этим обстоятельством умело пользовались. Притом не имело значения: шли поставки из Швеции или Германии, ведь все равно все деньги направлялись на счет «Нюдквист и Хольм». Итак, искусственно создавалась ситуация, когда вина за задержки в реализации золота на условиях РЖМ возлагалась на советскую миссию. Здесь ко времени удачно появлялся счет за паровозы, а Северный торговый банк, проливая крокодиловы слезы, был «вынужден/принужден» продать на следующий день партию золота на соответствующую сумму, чтобы осуществить оплату. И тут уже сам банк решал: какая цена, на его взгляд, «наилучшая». Понятно, что РЖМ оставалась в стороне от сделки, а шведы, якобы действуя строго в соответствии с имеющимся договором, хорошо на этом наваривали. Более того, они имели право передать депонированное золото в залог другому банку, даже не испрашивая на то согласия российской стороны. И все опять-таки на вполне легальных основаниях.

Совершенно очевидно, что указанное соглашение с Северным торговым банком было одобрено в Швеции на самом высоком уровне. В пользу этого свидетельствует хотя бы тот факт, что 16 октября 1920 г. Ломоносова лично принял премьер-министр Швеции Брантинг[1441]. Вел себя корректно, но холодно. Ломоносова больше всего взбесило, что его заставили долго ждать в приемной, явно намекая, будто делают ему приемом большое одолжение. Ломоносов, вне себя от ярости, разразился проклятиями в адрес шведов, которые в царские времена якобы держались тише воды, ниже травы. «Теперь мы и в Швеции нуль и ничто, — в исступлении кричал он. — Теперь мы должны сидеть смирно на стульчиках и ждать, пока господину министру-президенту благоугодно будет нас принять»[1442]. Трудно пояснить столь пренебрежительное поведение премьера по отношению к представителю страны, в сотрудничестве с которой так нуждалась Швеция, переживавшая далеко не лучшие времена. Скорее всего, Брантинг рассматривал Ломоносова как прямого эмиссара Ленина, к которому он лично испытывал отнюдь не самые хорошие чувства.

Заключение договора вызвало у Красина бурю эмоций. Указав на массу его невыгодных для России положений, Леонид Борисович, не скрывая обиды, пишет в пространной записке Ломоносову по этому поводу: «…Я прежде всего должен заметить, что когда меня не держат в курсе всех трудных и сложных переговоров и, подписывая договор, ставят меня перед совершившимся фактом, то, конечно, хронологически мои возражения всегда будут оказываться несвоевременными. К сожалению, это уже не первый случай, что я о переговорах, ведомых Вами, получаю извещение постфактум, будучи лишен возможности, с своей стороны, что-либо сделать»[1443].