Сергей Стариди – Заполнение пустоты (страница 2)

Затем он снова посмотрел на свои руки. Они были сухими и чистыми, ногти – идеально подстрижены. Эти руки скоро будут касаться ее кожи. Они не должны вызывать брезгливости. Они должны вызывать доверие, как руки хирурга.

Старик вышел из ванной и подошел к входной двери. Он прижался ухом к дерматиновой обивке. За дверью, на лестничной клетке, было тихо, но он чувствовал, как дом начинает просыпаться. Где-то хлопнула дверь, загудел лифт.

Он знал расписание Алены. Через пятнадцать минут она выйдет из квартиры, чтобы отправиться на свою изматывающую смену. У нее будут темные круги под глазами, которые она попытается замазать дешевым консилером. Она будет идти, глядя себе под ноги, пряча синяки и обиду.

Семен Ильич выпрямил спину. Он больше не чувствовал тяжести своих лет. Внутри него горел холодный, ровный огонь цели. Он был готов занять свое место в ее жизни – не как любовник, а как спаситель, который сначала залечит раны, а потом сделает их своей собственностью.

Он взял со стола связку ключей и медленно, бесшумно повернул замок. Пора было выходить на позицию.

Семен Ильич не стал выходить на площадку сразу. Он приоткрыл дверь своей квартиры ровно на столько, чтобы в образовавшуюся щель проникала тонкая полоска холодного света из подъезда. Он стоял в полумраке прихожей, превратившись в неподвижную тень, и ждал.

Наконец, за стеной раздался звук, который он выучил до мельчайших нюансов: сухой щелчок английского замка квартиры №42. Дверь открылась с тяжелым вздохом, и на лестничную клетку вышла Алена.

Она двигалась медленно, словно каждый шаг давался ей с трудом. Семен Ильич приник к щели, жадно впитывая детали. На ней было легкое пальто, которое она поспешно застегивала, пряча под ним домашнюю помятость. Но скрыть лицо было невозможно. Даже сквозь слой пудры проступала землистая бледность, а глаза казались опухшими от ночного плача. Она выглядела не просто уставшей – она выглядела изношенной, как вещь, которую слишком долго использовали не по назначению. Ей было двадцать пять, он знал это – месяц назад соседи праздновали ее юбилей, но усталость делала ее старше.

Алена остановилась у зеркала в лифтовом холле, и старик увидел, как она поправила воротник, стараясь прикрыть шею. Ее движения были дергаными, неуверенными. Она то и дело оглядывалась на свою дверь, словно боялась, что Алексей проснется и выйдет следом, чтобы продолжить ночной кошмар на глазах у всего дома.

Но Алексей спал. Его победный храп, казалось, даже сквозь две двери доносился до слуха Семена Ильича как напоминание о грубой силе.

Алена нажала кнопку вызова лифта. В тишине подъезда этот звук отозвался гулким эхом. Она стояла, опустив плечи, и ее руки, сжимавшие ручки сумочки, мелко дрожали. Семен Ильич заметил, как она на мгновение закрыла глаза и прислонилась лбом к холодной стене. В этом жесте было столько безнадежности, что старик невольно подался вперед.

«Ты уже на грани, деточка, – подумал он, и в его груди разлилось приятное тепло. – Еще один удар, еще одна бессонная ночь, и ты сама упадешь в мои руки».

Лифт со скрежетом остановился на этаже. Двери разъехались, и Алена шагнула в освещенную кабину. На мгновение свет залил ее лицо, и Семен Ильич увидел то, что искал: выражение абсолютного, парализующего одиночества. Она была окружена людьми, жила с мужем, но в этот момент на всем свете не было существа более покинутого, чем она.

Когда двери лифта закрылись и гул мотора начал стихать, Семен Ильич наконец вышел на площадку. Воздух здесь всё еще хранил слабый шлейф ее духов – дешевых, сладковатых, смешанных с запахом тревоги. Старик глубоко вдохнул этот коктейль, добавляя его в свою внутреннюю коллекцию.

Он подошел к окну в подъезде и посмотрел вниз. Спустя минуту Алена появилась из дверей подъезда. Она шла к остановке, сутулясь от утреннего ветра. Ее походка была тяжелой, она чуть припадала на правую ногу – видимо, старая мозоль или отек дали о себе знать.

Семен Ильич проводил ее взглядом, пока ее фигурка не растворилась в толпе таких же серых, спешащих на работу людей. Он знал: сегодняшний день будет для нее долгим. Двенадцать часов на ногах, крики клиентов, вечный страх ошибиться и предчувствие возвращения домой, к мужу, который снова будет требовать своего.

Старик вернулся в квартиру и аккуратно закрыл дверь. Он прошел на кухню, налил себе стакан холодной воды и выпил его медленными, короткими глотками.

– Рай рушится, – произнес он вслух, и его голос прозвучал как сухой треск ломающейся ветки. – А я построю тебе новый. Тебе понравится быть моей богиней, Алена. Тебе понравится, как я буду унимать твою боль.

Он сел в свое старое кресло и прикрыл глаза. Первая глава его плана была завершена. Он установил диагноз, изучил ритмы жертвы и подготовил инструмент. Теперь оставалось только дождаться вечера, когда она вернется – сломленная, измученная и готовая принять любую помощь, лишь бы она пахла «Шипром» и покоем.

Глава 2

Вечер вползал в подъезд вместе с холодной сыростью и запахом мокрого бетона. Семен Ильич стоял в холле первого этажа, у кассеты почтовых ящиков, проявляя ту степень терпения, на которую способны только люди, привыкшие выжидать годами. В руке он держал рекламную газету, но его взгляд был прикован к тяжелой входной двери с облупившейся краской.

Он рассчитал время с точностью до минут. Смена в торговом центре заканчивалась в десять, еще сорок минут на дорогу – и вот она, точка пересечения.

В подъезде было зябко. Тусклая лампа над входом мигала, предвещая скорую кончину, и этот прерывистый свет делал тени в углах длинными и подвижными. Семен Ильич поправил воротник своего безупречно чистого пальто. От него исходил ровный, уверенный аромат «Шипра», который в этом пространстве, пропитанном запахами мусоропровода и дешевого табака, казался чем-то инородным, почти аристократическим. Он создавал вокруг себя невидимый купол порядка и безопасности.

Старик прислушался. Снаружи, за дверью, раздался тяжелый, неровный звук шагов. Кто-то шел, буквально волоча ноги по асфальту.

Семен Ильич не шелохнулся. Он не хотел выглядеть человеком, который караулит. Он должен был стать случайным попутчиком, добрым соседом, который просто задержался у ящика в неурочный час. Он раскрыл газету, имитируя чтение, хотя в этом полумраке буквы сливались в серую кашу.

Дверь открылась с натужным стоном металла. В подъезд ворвался вихрь холодного воздуха и Алена.

Она вошла, едва не зацепившись плечом за косяк. В каждой руке у нее было по тяжелому пластиковому пакету, ручки которых глубоко врезались в пальцы, делая их мертвенно-белыми. Пакеты шуршали, ударяясь о ее колени. Она дышала тяжело, через приоткрытый рот, и этот звук был полон такой запредельной изможденности, что Семен Ильич на мгновение зажмурился от почти физического удовольствия.

Она не заметила его сразу. Алена остановилась у нижней ступеньки лестницы, опустила пакеты на грязный пол и на секунду прислонилась лбом к перилам. Ее спина, обтянутая дешевым пальто, мелко дрожала. Она стояла так несколько мгновений – сломленная, опустошенная, не имеющая сил даже на то, чтобы нажать кнопку лифта.

Семен Ильич сложил газету. Звук сухой бумаги в тишине подъезда прозвучал как выстрел. Алена вздрогнула, резко выпрямилась и обернулась. В ее глазах на долю секунды вспыхнул дикий, животный страх – она ждала нападения, окрика, новой боли.

– Ох, напугал я вас, деточка? – Семен Ильич шагнул из тени, смягчая голос до бархатистого, отеческого полушепота. – Простите старика, зачитался этими бреднями, что нам в ящики суют.

Он улыбнулся – мягко, одними губами, стараясь, чтобы глаза оставались участливыми, но лишенными хищного блеска. Алена выдохнула, ее плечи опали. Она узнала его. Запах «Шипра» достиг ее обоняния, мгновенно сработав как сигнал: «Свои. Безопасно. Пожилой человек из мирного прошлого».

– Здравствуйте, Семен Ильич, – прошептала она, пытаясь поправить выбившуюся прядь волос свободной рукой. Рука была красной от холода и тяжести. – Да, я просто… задумалась.

– Задумалась она, – старик покачал седой головой, сокращая дистанцию. – Вы не задумались, вы с ног валитесь. Разве можно так себя изводить? Пакеты-то, пакеты… Там что, кирпичи для Алексея?

При упоминании имени мужа Алена едва заметно поморщилась, и это движение не укрылось от острого взгляда Семена. Крючок был заброшен. Он подошел вплотную, и в этом движении не было угрозы – только уверенная готовность помочь.

– Ну-ка, давайте их мне. Не спорьте, – он решительно, но осторожно потянулся к сумкам. – У меня еще есть сила в руках, а вам еще до квартиры дойти надо. Посмотрите на себя – бледная, как полотно.

Алена попыталась возразить, но тяжесть пакетов и общая усталость были сильнее гордости. Она выпустила ручки, и Семен Ильич подхватил сумки. Его пальцы на мгновение коснулись ее пальцев – ледяных, нежных и совершенно безвольных.

– Пойдемте, – скомандовал он тихо. – Лифт нас заждался.

Он шел впереди, неся груз с легкостью, которая должна была поразить ее. Он показывал ей: он – опора. Он – сила, которая не требует ничего взамен, кроме возможности проявить заботу.

Кабина лифта встретила их тусклым желтоватым светом и запахом подгоревшей проводки. Семен Ильич вошел первым, удерживая пакеты, и посторонился, пропуская Алену вглубь тесного пространства. Двери сомкнулись с неохотным лязгом, и лифт, вздрогнув, начал свое натужное восхождение.