Сергей Стариди – Софизмы плоти (страница 1)

Сергей Стариди

Софизмы плоти

Глава 1

Квартира Павла Петровича на Патриарших прудах всегда казалась ему не просто жильем, а последним оплотом цивилизации в этом варварском мире. Здесь царил культ разума. Высокие потолки, заставленные шкафами с фолиантами на латыни и немецком, тяжелый дубовый стол, за которым он писал свои труды о кантовском категорическом императиве, и запах – особенный, запах старой бумаги, дорогого табака и времени. Это была крепость, где он чувствовал себя королем, хотя и немного одиноким.

В этот вторник вечер сгущался не по-весеннему, серый и липкий. В электрическом камине тлели «дрова», но Павлу Петровичу было не по себе. Сын звонил вчера, срываясь на какой-то истерической ноте, умоляя «прийти и поговорить». Словно речь шла не о визите, а о предстоящей казни.

Дверной звонок прозвенел вычурно, грубо, разорвав тишину размышлений. Павел Петрович отложил перьевую ручку, поправил очки на переносице и, тяжело вздохнув, поплелся в коридор. Он ждал скандала, ждал проблем, но того, что открылась дверь, его не подготовило даже опыт преподавателя, видевшего на своем веку тысячи студенческих глупостей.

В дверях стоял Сергей. Он был бледен, его глаза горели лихорадочным огнем, а под курткой угадывалась вечная суетливая тревога. Но рядом с ним стояло Оно.

– Пап… – начал Сергей, но Павел Петрович не слышал его. Он смотрел на девушку.

– Это Мария Ильина, – вымученно улыбнулся Сергей, отступая в сторону, пропуская ее в «святилище».

Мария вошла. Она не вошла, а влилась в квартиру, как солнечный луч в мрачную монастырскую келью. Девятнадцать лет. Двадцать – от силы. Она была одета в то, что явно считалось «богатым» в глубинке: короткая юбка из искусственной кожи, черные колготки с сетчатым узором, обтягивающие крепкие ноги, и кофточка с глубоким вырезом, из которого взирал на мир юный, пышный бюст, словно два созревших наливных яблока.

Лицо у нее было смуглое, с яркими, нарисованными губами и слишком расширенными от тщеславия глазами. В ней все кричало: «Смотрите! Я здесь! Я готова к употреблению!». Она пахла ванилью и чем-то еще, сладким и приторным, похожим на запах переспелых фруктов.

Павел Петрович почувствовал, как внутри него, где-то в районе солнечного сплетения, холодком подкатило отвращение. Варварство. Чистое, неприкрытое варварство.

– Очень приятно, – она сказала, и голос у нее был слишком громким, вызывающим. – Слышала о вас так много от Сережи. Он говорит, вы гений философии!

Сергей с гордостью взглянул на отца. Павел Петрович же почувствовал, как его лицо каменеет.

– Гений – это не предмет гордости, это наказание, мисс Ильина, – сухо бросил он, пропуская их в гостиную. – Проходите. Только не трогайте книги руками, вы не вымыли их.

Они прошли в кабинет. Мария шла семенящей походочкой, по-цыгански виляя бедрами, и Павел Петрович, следя за ней из-за спины, вдруг почувствовал странный, неприятный укол возбуждения. Он был стар, его тело давно ушло в спячку, подчиняясь только разуму. Но эта плоть. Юная, здоровая, глупая и яркая. Она была живой воплощенной похотью в отличие от его сухих, пыльных теорий.

Сергей сел на край стула, как на раскаленные угли. Мария же вальяжно опустилась в кресло, специально разведя колени, показывая край чулка с рисунком «клетка».

– Мы… мы пришли не просто так, – начал Сергей, дернувшись. – Пап, мы хотим расписаться.

Павел Петрович, стоя у камина, медленно повернул голову. Он смотрел на сына, но видел за его спиной Марию, которая поправляла прическу.

– Расписаться? – переспросил он тихо. – Вы знаете друг друга два месяца, Сережа.

– Мы любим друг друга! – выпалила Мария, прежде чем Сергей успел раскрыть рот. – Любовь не ждет!

Она так умело подхватила инициативу, так уверенно заявила о своей позиции, что Павел Петрович в первый раз по-настоящему вгляделся в ее лицо. В нем было что-то хищное. Лисья ухмылка в кажущемся невинным взгляде. Она не любила сына. Она искала пропуск в эту квартиру, в этот мир.

– Любовь, – усмехнулся Павел Петрович, подходя к столу. – Мисс Ильина, вы знаете, что такое любовь с точки зрения Шопенгауэра? Это ловушка биологии, заставляющая самца размножаться, а самку – искать защиты.

– Шопен… кто? – она нахмурилась, пухлая губка вылезла вперед. – Не слушай его, Сережа, он просто хочет нас напугать.

Павел Петрович вдруг вышел из себя. Дряхлая, интеллигентная злость кипела в нем.

– Я не хочу вас напугать, я хочу вас образумить! – он ударил ладонью по столу. Сергей вздрогнул. – Посмотрите на себя! Вы – из глубинки. Вы ничего не читали, кроме журнала «Космополитен». У вас нет общих тем с моим сыном! Вы – пазл, который не подходит к картине! Вы разрушите его жизнь!

– Пап, как ты можешь так говорить! – вскочил Сергей, его лицо залилось краской. – Она… она хорошая! Она добрая!

– Она – охотница! – рявкнул Павел Петрович, тыча пальцем в сторону Марии. – Я видел таких. Она хочет твою прописку, мое наследство, статус! Через месяц она приведет сюда кавказцев или своих родственников, и моя квартира превратится в ночлежку!

Мария перестала улыбаться. Её глаза сузились.

– Я не охотница, – сказала она тихо, но в голосе звенела сталь. – Я женщина. И я люблю твоего сына. Если ты нас выгонишь, Сережа уйдет со мной. Мы поженимся без тебя.

– Ну конечно! – фыркнул Павел Петрович. – Идеальный план. Жить в общежитии или снимать шалаш. Сережа, подумай головой, а не… тем местом, которым ты сейчас думаешь.

Сергей побелел. Он смотрел на отца с ненавистью и мольбой одновременно.

– Мы женимся, – твердо сказал он, сжимая кулаки. – Я сказал.

– Тогда извините, – Павел Петрович развернулся к ним спиной. – У меня нет детей, достойных моего имени. Уходите. И заберите с собой этот вонючий запах дешевизны.

Он стоял у окна, глядя на темный пруд, ожидая, что они начнут кричать, плакать, уговаривать. Но наступила тишина.

– Пойдем, Сережа, – спокойно сказала Мария. – Он не понял. Он слеп.

Шорох одежды. Звуки шагов. Дверь хлопнула. Павел Петрович остался один. Он выглянул в окно и увидел, как сын и эта… Мария, уходят под свет фонаря. Сергей что-то ей говорил, обнимая за плечи. Она слушала, глядя вниз, но профиль её лица был суровым и сосредоточенным.

Старый профессор усмехнулся.

– Ну что ж, – сказал он пустой комнате. – Пусть попробуют. Неделя – и он вернется с поджатым хвостом между ног. Я знаю эту породу.

Он повернулся к столу, чтобы налить себе коньяка, и вдруг почувствовал, как дрожат руки. И не от злости. Он вспомнил её ноги в сетчатых колготках. Вспомнил запах духов. Вспомнил, как она сидела в его кресле, на месте, где обычно сидел он. И почувствовал страшное, липкое желание, смешанное с отвращением. Он проклял себя и выпил коньяк залпом, стараясь сжечь этот образ изнутри огнем. Но огонь не помогал. Образ оставался.

Павел Петрович стоял у окна еще долго, пока фонари на Патриарших не залили улицу мертвенно-желтым светом. Дождь начинал моросить, размывая тени уходящих фигур. Он смотрел, как они сливаются с серой массой города, как два маленьких, незначительных насекомых, покидающих муравейник.

– Пусть топчутся, – выдохнул он, обращаясь к портрету Канта на стене. – Пашут в своей грязи, а потом прибегут, умоляя об истинной чистоте.

Он был уверен в этом. Абсолютно уверен. Павел Петрович знал механику человеческих страстей, описывал её в своих лекциях, разлагал на атомы. Эмоция – это вспышка. Это искра, которая гаснет без топлива. А топливом для их ссоры был сам Павел Петрович, его дом, его авторитет. Стоит сыну лишиться этого – и гора родительского давления прижмет его к земле, заставив смириться. Мария сбежит первой, как только поймет, что за «любовью» не стоят ни золотые горы, ни даже московская прописка.

Следующие три дня в квартире царил божественный покой. Павел Петрович работал над новой монографией, ни разу не включив телевизор. Тишина была плотной, уютной, словно вата. Он возвращался к мысли, что победил. Что варвары остались за стенами, что он отстоял свой Алтарь Разума.

Но в субботу утром тишину нарушил звонок. Короткий, отрывистый, без страха и трепета. Павел Петрович открыл дверь, ожидая курьера с книгами или, на худой конец, сантехника, которого он вызвал накануне.

На пороге стоял Сергей. Рядом с ним стояла Мария. И за их спинами, на мокром полу, возвышалась гора чемоданов. Кожаных, дешевых, облепленных скотчем.

– Доброе утро, – сказал Сергей. В его голосе не было и тени прошлого страха или упрямства. Была ледяная решимость.

Павел Петрович почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он опешил.

– Что это значит? – спросил он, глядя на чемоданы. – Вы решили устроить пикник на лестничной клетке?

– Мы решили жить здесь, – спокойно ответила Мария. Она стояла, выпрямившись, и взгляд её был открытым, вызывающим. Она не была гостьей. Она заявляла о правах.

– В моем доме? – голос Павла Петровича сорвался на фальцет, он тут же закашлялся, восстанавливая бас. – Вы, очевидно, сошли с ума. Вон отсюда!

– Пап… – Сергей положил руку на ручку чемодана. – Мы не гости.

Он полез в карман куртки и достал смятый документ. Свидетельство о браке. Павел Петрович посмотрел на штамп. Синие чернила. Дата – позавчера.

– Мы расписались, – сказал Сергей. Глаза его потемнели.

Очки Павла Петровича, кажется, тоже запотели от шока.