Сергей Стариди – Пустоцвет (страница 3)

Инна стояла перед мертвой ветвью, глотая слезы, когда спину вдруг обожгло. Это было почти физическое прикосновение – тяжелое, плотное, заставившее волоски на руках встать дыбом. Ощущение было настолько материальным, что она инстинктивно дернула плечом, сбрасывая невидимую тяжесть, и резко обернулась.

По ту сторону покосившегося забора из ржавой сетки-рабицы стоял человек.

Он не прятался за кустами смородины. Он стоял открыто, в полный рост, отбрасывая длинную, массивную тень на пожухлую траву. Фёдору Ивановичу было за семьдесят, но в нем не было ни старческой немощи, ни суетливой стариковской мягкости. Крупный, кряжистый, с широкой грудной клеткой и тяжелыми плечами, он казался естественным продолжением этой темной земли. На сетке-рабице спокойно покоились его руки – огромные, узловатые, с въевшимся под ногти черноземом. Руки человека, привыкшего добираться до самой сути, раскапывать, вырывать с корнем.

От него неуловимо, но отчетливо тянуло крепким, горьким табаком и сырой, потревоженной почвой.

Инна замерла, словно пойманная в перекрестье прицела. В легком, просвечивающем на солнце сарафане она почувствовала себя абсолютно беззащитной, но когда их глаза встретились, она поняла, что сарафан его не интересует.

Взгляд соседа был пугающим. В нем не было сальной стариковской похоти, скользящей по бедрам и груди. Это был взгляд диагноста. Холодный, просвечивающий насквозь, препарирующий. Фёдор Иванович смотрел так, словно проводил пальпацию ее обнаженной психики. Он видел её красные глаза, судорожно сжатые кулаки, её позу – ссутуленную, пытающуюся защитить низ живота.

Он считывал её страх и боль с той же профессиональной легкостью, с какой читал историю болезни.

Инне захотелось отвернуться, убежать, но этот тяжелый, спокойный взгляд гипнотизировал, пригвождая к месту. Фёдор Иванович медленно опустил глаза. Он посмотрел прямо на её живот. В этом движении не было ни капли эротики – это была констатация факта. Фиксация пустоты. Осмотр органа, который отказывается функционировать из-за психосоматического блока.

Затем старик перевел взгляд поверх ее головы. Инна знала, куда он смотрит: на веранду её дома, где в мутном стекле маячил силуэт Ивана, опутанного проводами, отгородившегося от мира глухими наушниками.

Фёдор Иванович смотрел на Ивана несколько долгих, тягучих секунд. В его глазах мелькнуло что-то похожее на брезгливое сожаление врача, обнаружившего запущенную, прогрессирующую опухоль инфантильности. Патология рода была налицо.

Старик снова посмотрел на Инну. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине темных, выцветших глаз промелькнуло абсолютное, пугающее понимание всего, что произошло с ней этой ночью. Он едва заметно, тяжело кивнул – то ли здороваясь, то ли утверждая свой внутренний вердикт.

Затем он молча снял руки с забора, развернулся и тяжелой, размеренной походкой пошел к своим грядкам, мгновенно потеряв к ней видимый интерес.

Инна стояла у яблони, чувствуя, как горят щеки. Сердце колотилось в горле. Она ощущала себя голой, вскрытой скальпелем до самых потаенных страхов. Но сквозь стыд и панику пробивалось еще одно, совершенно дикое чувство: впервые за долгое время она почувствовала, что её по-настоящему увидели. Не как удобную жену, не как функцию, не как дефектный механизм. Её увидели насквозь. И диагноз был поставлен.

Она развернулась и бросилась обратно в дом, подальше от этого тяжелого, всевидящего взгляда, не подозревая, что лечение уже началось.

Глава 3. Тень деда

Полуденный зной залил дачный поселок густым, неподвижным маревом. Воздух пах нагретым рубероидом и пылью. У крыльца дома Ивана, над брошенным еще с вечера пластиковым пакетом с мусором, уже деловито гудел рой жирных, блестящих мух – верный признак того, что хозяевам нет дела до реального мира.

Фёдор Иванович неспешно подошел к калитке. Он шел ровно, по-стариковски экономно, но только сам знал цену этой внешней устойчивости. Ночью опять тянуло левое колено, а под утро прихватило сердце – не болью, а знакомой тупой тяжестью, от которой приходилось несколько минут сидеть на краю кровати и дышать, пока отпустит. Возраст давно напоминал о себе без церемоний. Просто Фёдор Иванович, в отличие от большинства, не любил посвящать в это окружающих. Он слишком долго проработал врачом, чтобы питать иллюзии: у тела всегда есть свой предел, и однажды оно просто перестает торговаться.

В его больших руках покоилась старая эмалированная миска, доверху наполненная только что сорванными огурцами. Они были колючими, тяжелыми, темно-зелеными, с прилипшими к пупырышкам крупинками влажной земли. От них исходил резкий, свежий запах настоящей, пробивающейся из почвы жизни.

Старик не стал искать звонок. Он ударил тяжелым, узловатым кулаком по деревянной створке. Удар получился глухим, но веским.

На веранде скрипнула дверь. На крыльцо вышел Иван.

Фёдор Иванович замер, мгновенно переключая оптику с соседского любопытства на холодную, профессиональную оценку. Годы клинической практики не вытравить даже десятилетиями ковыряния в земле. Взгляд старика пробежался по фигуре парня, сканируя, препарируя, делая выводы.

Иван щурился, но не только от слепящего солнца. Характерная, болезненная складка между бровей выдавала прогрессирующую близорукость – следствие тысяч часов, проведенных перед монитором. Он стоял на верхней ступеньке, машинально и безостановочно потирая правое запястье большим пальцем левой руки. Туннельный синдром, машинально отметил Фёдор. Связки воспалены от постоянного неестественного положения мыши, кисть медленно теряет функциональность.

Но хуже всего была осанка. Иван сутулился так, словно его позвоночник не выдерживал веса собственной головы. Грудная клетка была впалой, плечи завернуты внутрь. Запущенный сколиоз. Мышечный корсет отсутствовал напрочь, легкие были сдавлены, из-за чего парень дышал поверхностно, не насыщая кровь кислородом.

Отсюда и цвет лица. Несмотря на июльскую жару, кожа Ивана имела нездоровый, почти синюшно-бледный оттенок с сероватым отливом. Хронический высокий уровень стресса и спазм периферических сосудов, поставил мысленный диагноз старик. Организм работает на износ, перекачивая кровь к перевозбужденному мозгу и лишая питания мышцы и ткани. Тело Ивана кричало о помощи, но хозяин предпочитал его просто не замечать.

Фёдор Иванович почувствовал, как внутри закипает холодная, врачебная злость. Этот мальчишка был живым воплощением деградации.

– Здорово, сосед! – густым, ровным басом произнес старик, ставя миску с огурцами прямо на перила крыльца. – Принимай дары земли. С первой грядки.

Иван вздрогнул от громкого голоса, стянул с шеи наушники и нехотя спустился по ступеням. Ему явно было некомфортно в этой ситуации, требующей физического взаимодействия с чужим человеком.

– Эм… спасибо. Здравствуйте, – пробормотал он.

Фёдор Иванович протянул свою широкую, испачканную землей ладонь. Иван с секундной заминкой вложил в нее свою руку.

Тактильный контакт завершил картину. Ладонь парня была влажной, липкой от холодного пота и неприятно вялой. Пальцы не сжались в ответном мужском приветствии, а просто безвольно легли в руку старика. Сердце Фёдора Ивановича тяжело ухнуло. Он вспомнил Николая, деда этого мальчишки. Рукопожатие Николая было похоже на хватку стальных тисков, от него веяло сухим жаром и силой. А здесь…

Старик смотрел на бледного, дерганого Ивана, и в его мозгу окончательно сформировался план лечения. Терапевтические беседы здесь не помогут. Опухоль инфантильности дала метастазы в саму физиологию. Чтобы вырвать его из этой синтетической комы, нужен шок. Нужно заставить его тело и психику бороться за выживание. Нужно срочное терапевтическое действие, которое заставит этого сутулого мальчика выпрямить спину.

Иначе этот род просто сгниет на корню.

И все же на самом дне сознания шевельнулось что-то неприятное, старое, почти забытое. За сорок лет практики Фёдор Иванович слишком хорошо усвоил простую вещь: как только врач начинает любить не человека, а исход, он незаметно переступает черту. На секунду он прикрыл веки. А если и он сам уже давно не лечит, а только грубо выправляет чужую жизнь под тот порядок, который считает единственно верным? Мысль была холодной, скользкой, как сталь скальпеля. Он оттолкнул ее сразу. Поздно. Слишком далеко он уже зашел.

Фёдор Иванович неспешно разжал пальцы, высвобождая вялую кисть Ивана. Парень тут же незаметно, как ему казалось, обтер ладонь о штанину шорт, словно стирая с кожи чужую, пугающую его биологию. Старик это отметил, но лицо его осталось непроницаемым.

– Спасибо, Фёдор… э-э… Иванович, – Иван бросил неуверенный взгляд на миску с огурцами, словно это были не овощи, а неразорвавшиеся снаряды. – Инна потом помоет.

– Помоет, конечно, – густым, ровным басом отозвался старик, доставая из кармана потертых вельветовых штанов пачку дешевых сигарет. Он не спешил уходить, опираясь мощным предплечьем о деревянный столбик калитки. – Я на тебя смотрю, Вань, и прям деда твоего, Колю, вижу. Только он повыше был. И в плечах косая сажень.

Иван поморщился, неосознанно потирая ноющее запястье. Сравнения с дедом он не любил с детства. Не любил не потому, что дед был ему неприятен. Наоборот. В детстве Николай пугал его именно своей бесспорной, тяжелой правильностью. Рядом с ним Иван с шести лет чувствовал себя неправильным: слишком худым, слишком слабым, слишком городским. Дед мог одной рукой поднять мешок цемента, а он – только закашляться от пыли и натереть ладони о черенок лопаты. Потом отец, усмехаясь, говорил одно и то же: «Ну ничего, наш программист головой возьмет. Руками-то не дано». И эта снисходительная семейная жалость въелась в Ивана глубже любого унижения.