Сергей Стариди – Химия одержимости (страница 2)

София резко обернулась. Стена была неподвижна. Обычные старые обои. «Усталость, — сказала она себе, чувствуя, как сердце колотится в горле. — Это просто усталость и перепад давления».

— Вы долго еще? — голос Павла у окна прозвучал глухо. — Всё.

Он повернулся. Без верхней одежды он выглядел еще более худым и жилистым. На серой футболке темнели пятна пота под мышками и на груди. От него пахло телом — острый, мужской запах, который в этой духоте казался агрессивным. Он посмотрел на неё, и София вдруг остро ощутила свою физическую оболочку. Как ткань джинсов давит на бедра, как влажная от пота кожа соприкасается с тканью свитера.

— Жарко, — пробормотал Павел, проводя ладонью по лицу. Его движения были замедленными, словно он двигался в воде. — Пить хочется. Адски.

Он подошел к тумбочке, налил воды из графина в стакан. Рука дрогнула, и вода плеснула на полированную поверхность. Он жадно, в несколько глотков, осушил стакан.

— Будете? София хотела отказаться. Принять что-то из его рук казалось ей нарушением гигиены. Но жажда была сильнее.

— Да.

Она взяла стакан. Их пальцы соприкоснулись. Эффект был мгновенным и странным. Статический разряд был такой силы, что они оба отдернули руки. Но это была не просто искра. София почувствовала, как от кончиков пальцев вверх по руке, к плечу и шее, пробежала волна горячих мурашек. Это было неприятно и одновременно… притягательно. Её тело, находящееся в стрессе, среагировало на контакт выбросом адреналина.

— Статика, — хрипло сказал Павел, глядя на свою руку.

— Синтетика, — автоматически поправила София, делая глоток. Вода была ледяной и имела странный, чуть горьковатый привкус. Металлический. «Трубы», — успокоила она себя.

Она села на край кровати, стараясь занимать как можно меньше места. Пружины жалобно скрипнули.

— И как мы будем… это делать? — спросила она, глядя в пол.

— Спать? — Павел сел в кресло в углу, вытянув ноги. — Вы ложитесь. Я посижу пока. Порисую. Не могу спать.

Он достал из сумки скетчбук и угольный карандаш.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только шуршанием карандаша по бумаге и далеким, ритмичным гулом вентиляции. Вум-вум-вум. Звук был на грани слышимости, около 19 Герц. Частота страха. София чувствовала, как внутри, в солнечном сплетении, завязывается тугой узел беспричинной тревоги. Ей казалось, что за зеркалом в шкафу кто-то стоит. Что в темном углу за шторой сгущается тень. Она посмотрела на Павла. Он рисовал быстро, размашисто, почти яростно.

— Что вы рисуете?

Он не ответил сразу. Потом поднял на неё глаза. В полумраке его зрачки казались огромными, поглотившими радужку целиком.

— Вас, — тихо сказал он. — Но получается почему-то… не совсем вы.

Он развернул блокнот. София прищурилась. На белом листе грубыми, черными штрихами был набросан женский силуэт. Поза была той же — она сидит на краю кровати, сгорбившись. Но лицо… Лица не было. Вместо него был черный вихрь, спираль, затягивающая внутрь. А вокруг фигуры, из теней, тянулись десятки маленьких, тонких рук.

— У вас больное воображение, — прошептала София, чувствуя, как холодок ползет по позвоночнику.

— Может быть, — он закрыл блокнот. — Или просто место такое. Вдохновляющее.

Он встал и начал расстегивать ремень джинсов.

— Что вы делаете? — София вжалась в спинку кровати.

— Мне жарко, София. Мне плевать на ваши правила. Я хочу снять штаны. Если вас это смущает — закройте глаза.

Он говорил спокойно, но в его действиях была какая-то механическая, трансовая неотвратимость. Звук расстегиваемой пряжки, шелест джинсовой ткани, сползающей вниз. София не закрыла глаза. Она смотрела в зеркало напротив кровати. В отражении она видела мужчину в серых боксерах, стоящего посреди комнаты. Его тело было жилистым, бледным, покрытым легкой испариной. На бедре — длинный, старый шрам. Но пугало не это. Пугало то, что в зеркале, на долю секунды, ей показалось, что за его спиной стоит вторая фигура. Тень. Высокая, темная, повторяющая его движения.

Она моргнула. Тень исчезла.

— Ложитесь, — сказал Павел, бросая джинсы на кресло. — Свет я выключу.

Щелчок выключателя. Комната погрузилась в темноту, разбавленную лишь слабым лунным светом, пробивающимся сквозь щель в шторах. Теперь остались только звуки. Дыхание Павла. Скрип пола. И этот проклятый, сводящий с ума гул, от которого вибрировали зубы.

София легла, не раздеваясь, прямо в одежде, натянув одеяло до подбородка. Она лежала на самом краю, боясь пошевелиться. Ночь в «Тихой Заводе» началась.

Глава 2

Темнота наступила не мгновенно. Сначала лампочка в люстре мигнула — раз, другой — словно умирающее сердце, пытающееся сделать последний удар. Затем раздался сухой электрический треск, похожий на хруст ломаемой кости, и номер погрузился в абсолютный мрак.

— Твою мать, — голос Софии в темноте прозвучал визгливо, на октаву выше обычного.

— Спокойно, — отозвался Павел. Скрипнули пружины кровати — он сел. — Видимо, генератор сдох. Буран.

Вместе со светом исчезли привычные звуки: шум воды в трубах, гудение холодильника в мини-баре. Остался только Он. Гул. В наступившей тишине инфразвуковая вибрация стала почти осязаемой. Она не была слышна ушами, она ощущалась диафрагмой, как басы на концерте, только медленнее и тяжелее. Стены номера словно превратились в мембрану гигантского динамика.

София судорожно шарила руками по тумбочке, сбив стакан. Звук падения показался оглушительным, но звона разбитого стекла не последовало — ковролин погасил удар.

— Где мой телефон? — шептала она. — Где этот чертов телефон?

Наконец, её пальцы нащупали холодный корпус. Вспышка экрана ослепила её на секунду. «Заряд: 2%».

— Не может быть, — выдохнула она, глядя на красную полоску батареи. — Было шестьдесят. Было шестьдесят процентов десять минут назад!

Экран мигнул и погас. Черный зеркальный прямоугольник превратился в бесполезный кусок стекла.

— Холод, — голос Павла доносился со стороны стола. — Аккумуляторы дохнут на холоде. Или…

— Или что?

— Или здесь что-то с электромагнитным полем. Я читал про такие аномалии.

Шорох. Чирканье спички. Резкий запах серы ударил в нос, перебивая сладковатый аромат гостиничного воздуха. Огонек вспыхнул, дрожа в пальцах Павла. Он поднес спичку к толстой восковой свече, стоящей в бронзовом канделябре на столе.

— Откуда здесь свечи? — спросила София, садясь на кровати. Она подтянула ноги к груди, обхватив колени руками. Поза эмбриона. Инстинктивная защита живота — мягкого подбрюшья.

— Лежали на видном месте. Словно нас ждали, — Павел зажег вторую свечу, затем третью.

Комната преобразилась. Электрический свет был плоским, мертвым. Живой огонь сделал пространство объемным и зловещим. Тени от ножек кресел вытянулись по полу, как паучьи лапы. Узор на обоях — эти странные переплетения вен — в колеблющемся свете начал шевелиться. Казалось, стены медленно сжимаются, пульсируя в такт тому самому неслышимому гулу.

Павел повернулся к ней. Пламя свечи снизу подсвечивало его лицо, искажая черты. Глубокие тени залегли в глазницах, делая их похожими на череп. Нос казался острее, скулы — жестче. На секунду Софии показалось, что перед ней сидит не уставший художник-неудачник, а кто-то другой. Чужой. Опасный.

— Пить, — хрипло сказал он. София почувствовала, как её собственный язык прилип к небу. Жажда накатила внезапно и была нестерпимой. Это было не просто желание выпить воды — это была физиологическая засуха. Слизистая рта пересохла так, что стало больно глотать.

— Да, — просипела она. — Дай мне воды.

Павел налил воды из графина в уцелевший стакан. Руки у него дрожали. Вода плескалась, золотясь в свете свечей. Он подошел к кровати.

— Пейте.

София схватила стакан двумя руками. Её пальцы коснулись его пальцев. Снова разряд. Но теперь он не отпугнул. Наоборот, её тело, измученное вибрацией и страхом, потянулось к этому источнику тепла. Она пила жадно, давясь. Вода была ледяной, с отчетливым привкусом металла и чего-то цветочного, приторного. Но сейчас этот вкус казался ей божественным нектаром.

— Еще, — потребовала она, протягивая пустой стакан. Павел налил снова. Потом налил себе и выпил залпом, прямо из горла графина, пролив воду на подбородок и серую футболку. Мокрая ткань облепила грудь. София завороженно смотрела, как дергается его кадык при каждом глотке. Это зрелище — движение хряща под кожей — вызвало у неё странный, тошнотворный спазм внизу живота. Не отвращение. Возбуждение. Грязное, неправильное, но мощное.

Она мотнула головой, пытаясь отогнать наваждение.

— Что с нами происходит? — спросила она. Язык заплетался. Слова выходили ватными, округлыми. Павел опустился в кресло, поставив графин на пол. Он смотрел на пламя свечи немигающим взглядом. Его зрачки расширились настолько, что радужки почти не было видно. Два черных провала в бездну.

— Мы просто звери в клетке, София, — сказал он медленно. Его голос изменился. Исчезла просящая интонация. Появилась жесткость. — Крысы в лабиринте. Нас изучают.

— Кто? — она хихикнула. Смешок вырвался сам собой, истеричный и неуместный. — Тот, кто дышит за стеной. Тот, кто включил этот звук.

Павел вдруг встал. Резко, порывисто. Он подошел к зеркалу шкафа и уставился в своё отражение.

— Я вижу их, — прошептал он. — Тени. Они стоят за моим плечом. Они хотят войти.