Сергей Стариди – Глубокое Речье (страница 2)

– Мам, я пришел, – бросил он, не снимая наушников.

Женщина резко обернулась. Кирилл увидел ее лицо. Усталое, с резкими чертами, тонкими губами, которые сейчас были сжаты в тонкую линию. Глаза – темные, с тяжелыми веками – полыхали гневом.

– Где ты был?! – ее голос был низким, с хрипотцой, и он пронзил тишину кафе, как удар хлыста. – Тебе в десять нужно быть еще в школе! Ты опять прогуливаешь?!

– Заткнись уже, – буркнул парень, собираясь уйти.

– А ну вернись сюда! – шагнула она из-за прилавка. – Я с тобой разговариваю! Ты думаешь, я для себя до ночи здесь пашу?! Чтобы ты где-то шлялся?!

Сцена была унизительной, публичной и, с точки зрения Кирилла, абсолютно вульгарной. Он, привыкший к сдержанности, к умению «сохранять лицо» в любой ситуации, почувствовал укол физического отвращения. Это было так… по-простецки. Так некрасиво. Он видел, как подросток съежился под градом слов, как его бунтарская ухмылка сменилась злобной тенью, но он не сдавался.

– Я сказал, отстань!

– В комнату! И чтобы я тебя больше не видела до вечера! —прокричала ему вслед женщина, когда парень, хлопнув дверью, исчез в глубине заведения, видимо, в жилой части.

Она тяжело дышала, положив руки на прилавок. Ее плечи опустились. На секунду в ее глазах промелькнула не злость, а какая-то бездонная усталость. Но это длилось мгновение. К ней подошла одна из старушек, что пили чай.

– Марина, голубушка, дай еще кусочек того пирожка с капустой, – просительно сказала она.

Марина подняла на нее взгляд, и Кирилл ожидал увидеть хоть капельку раскаяния за недавний скандал. Но не тут-то было.

– Некогда мне, – отрезала она. – Все разобрали.

– Да хоть бы кусочек…

– Я сказала, нет! – голос снова стал жестким. – Потом зайдете.

Старушка растерянно попятилась и села за стол, обиженно поджав губы. Кирилл внутренне хмыкнул. Вот он, портрет местной предпринимательницы. Жесткая, неэмоциональная, абсолютно не умеющая работать с клиентами. В Москве такое кафе бы закрылось за неделю. Но здесь, в Глубоком Речье, видимо, выбора не было. Люди приходили сюда не за сервисом, а за едой. За чем-то простым и горячим, чтобы заглушить голод.

Он подошел к прилавку. Женщина, Марина, повернулась к нему, ее лицо было все еще напряженным, как маска. Она посмотрела на него пустым, ничего не выражающим взглядом. Кирилл встретил ее глаза. В них не было ни интереса, ни любопытства, ни даже остатков гнева. Была лишь профессиональная усталость и глухая стена равнодушия. И это было даже хуже, чем враждебность. Враждебность предполагает эмоциональный отклик. Здесь же его не существовало.

– Что у вас есть поесть? – спросил Кирилл, стараясь, чтобы его голос звучал нейтрально.

Она молча кивнула на стену, где висел выцветший плакат, напечатанный, кажется, еще в прошлом веке. «Меню». Кирилл прочитал: борщ, щи, котлета по-киевски, гречка, макароны по-флотски, компот. Все. Стандартный набор советской столовой.

– Дайте борщ и котлету, – сказал он.

– Пятьсот двадцать, – бросила она, протягивая руку.

Он достал бумажник, отсчитал купюры. Она взяла деньги, бросила их в старую кассу, сунула ему сдачу, снова ничего не сказав. Их пальцы на секунду коснулись. Ее рука была сухой и шершавой. Кирилл отдернул свою, словно обжегшись. Он сел за самый дальний столик, спиной к стене, по привычке контролируя все пространство.

Ему принели еду. Глубокая тарелка с ароматным, почти бордовым борщом, на котором плавал островок сметаны. Рядом – тарелка с пышной котлетой и разваристой гречкой. Выглядело это просто, почти примитивно. Но запах… Запах был настоящим. Запах борща, в котором было много томата и пряной зелени. Запах жареного мяса. Кирилл взял ложку и зачерпнул.

Он замер. Вкус был ошеломляющим. Не потому, что это был шедевр кулинарии. А потому, что это была честная еда. Вкусная, сытная, сделанная человеческими руками, а не конвейером. Борщ был густым и наваристым, котлета – сочной, с хрустящей корочкой. Он ел медленно, чувствуя, как тепло растекается по телу, разгоняя холод и пустоту. Он не мог оторваться от тарелки.

Пока он ел, он наблюдал за Мариной. Она двигалась с усталой грацией, словно каждый шаг давался ей с трудом. Она протирала столы, собирала грязную посуду. Она была хозяйкой этого маленького, унылого мира. Царицей своего убогого королевства. И Кирилл вдруг понял, что ее грубость – это не элемент личности. Это броня. Защитный механизм, который помогал ей выживать в этом мире, полном проблем: с сыном, с деньгами, с жизнью. Он не простил ей ее вульгарности. Нет. Он просто понял ее природу. Она была продуктом своей среды, как и он.

Он доел все до последней крошки. Выпил стакан терпкого, вишневого компота. И впервые за долгие месяцы почувствовал не отвращение к еде, а простое, животное удовлетворение. Он встал, подошел к прилавку. Марина была там, вытирала стакан.

– Все, – сказал Кирилл.

Она кивнула, даже не подняв на него глаз.

Он вышел на улицу. Воздух показался ему свежим и чистым. Он пошел к своему дому, и в голове не было привычного рева мыслей о провале, о долге, о смерти Семена Алексеевича. В голове был вкус простого борща и образ усталых, равнодушных глаз женщины по имени Марина.

Он не чувствовал к ней ничего. Ни симпатии, ни антипатии. Только полное, стопроцентное безразличие. Она была для него такой же частью пейзажа, как покосившийся памятник Ленину или старые бревенчатые дома. Просто еще одна деталь в картине его личного изгнания.

Глава 3 Освоение пространства

Дом встретил его той же сырой прохладой и запахом забвения. Сытость, принесенная борщом из «У Марии», оказалась коротким гостем, уже ушедшим, оставив после себя лишь горькое послевкусие одиночества. Кирилл стоял посреди гостиной, глядя на свой чемодан, как на вещь, принадлежащую другому человеку. Распаковываться означало признать, что здесь, в этом заброшенном месте, он будет оставаться какое-то время. А признавать этого он не хотел. Каждое извлеченное из чемодана платье, каждая книга, каждая пара носков была бы как гвоздь, вбитый в крышку его гроба.

Но голод и холод – сильные мотиваторы. Он достал одежду, аккуратно, почти ритуально, развесил ее в пустом платяном шкафу, который скрипел, как старый человек. Он расставил на подоконнике несколько книг – не по бизнесу, нет, а те, что читал в юности: Булгаков, Хемингуэй, Сэлинджер. Это была попытка найти опору в прошлом, которое было не связано с провалом, попытка вспомнить того Кирилла, который еще не был монстром в дорогом костюме.

Дни в Глубоком Речье тянулись, как тягучая карамель. Они были лишены структуры, привычного ритма, который диктовал ему город. Здесь время не бежало, оно плескалось в застойной заводи, и Кирилл, не находя себе применения, начал осваивать свое новое пространство, как узник изучает камеру своей тюрьмы.

Он ходил. Бесцельно, часами, по одним и тем же улицам. Он изучал фасады домов, где облупившаяся штукатурка образовывала причудливые карты неведомых стран. Он смотрел на людей. И они смотрели на него. Взгляды были самыми разными. У старушек на лавочке у магазина – любопытные, оценивающие, как будто он был товаром на рынке. У мужиков, лениво курящих у гаражного кооператива, – тяжелые, недоверчивые. У детей, бегущих со школы, – быстрые, испуганные, словно он был волком, забредшим в их деревню.

Он был чужаком. Чужаком с московской пропиской, на дорогой, хоть и потрепанной машине, с манерами, которые здесь казались высокомерными. Он чувствовал их взгляды на своей спине, они были липкими, как паутина, и от них невозможно было избавиться. Он пытался не обращать внимания, держать спину прямо, но внутри нарастало раздражение. В Москве он был частью анонимной толпы, здесь же он был центральной фигурой в немом спектакле, который он сам не понимал.

Однажды он дошел до реки. Глубокая, как и город, медленная, с темной, почти черной водой. Она несла в себе холод и мудрость веков. Кирилл сел на берег, на сырой песок, и смотрел, как течение уносит пожелтевшие листья. Река не заботилась о его проблемах, о его чувстве вины, о его провале. Она просто была. И это спокойствие, это безразличие природы было одновременно и успокаивающим, и пугающим. Оно подчеркивало всю ничтожность его личной драмы на фоне вечности.

Пытаясь вернуть себе хотя бы тень контроля над жизнью, он решил заняться спортом. Утром, на рассвете, когда туман еще стлался над лугами, он выбегал на пробежку. Но это было не то, что в Москве. Там он бежал по идеально ровному асфальту набережных, обгоняя таких же, как он, – целеустремленных, полных энергии. Здесь же каждая неровность дороги, каждый камень под ногой напоминал о его неуместности. Воздух был влажным и тяжелым, легкие горели. Он бежал не для удовольствия, а чтобы сбежать от мыслей, но они настигали его, тяжело дыша вместе с ним. Пробежка заканчивалась не чувством силы, а изнуряющей усталостью и глухой тоской.

Потом он попробовал писать. Он достал ноутбук, сел за стол, надеясь, что логический анализ поможет ему расставить все по полочкам. Он хотел написать детальный разбор своего провала, найти ошибку, вычислить тот самый момент, когда все пошло наперекосяк. Он открыл пустой документ. Белый экран светился ему в лицо, как лист обвинительного приговора. И слова не шли. Пальцы застывали над клавиатурой. Вместо сухого анализа в голове всплывали лица. Партнеры, чьи доверие он предал. Сотрудники, оставшиеся без работы. И Семен Алексеевич. Его лицо, в последний раз увиденное на экране новостного сайта – бледное, изможденное, но с той же ироничной усмешкой в глазах, которую Кирилл так хорошо помнил.