Сергей Стариди – Банк доброго государства (страница 9)
Книга про Ивана Грозного лежала на столе раскрытая.
Миша несколько секунд смотрел на неё и вспоминал, зачем положил её туда вечером. Потом вспомнил — и сразу сделал вид перед самим собой, что ничего особенного в этом нет. Ну да, хотел дочитать главу. Просто потому, что книга интересная. Не из-за какой-то девчонки с арбузом, которая вчера сказала «тогда завтра расскажешь».
Он сел на диване. Сердце билось ровно, спокойно. На всякий случай он не стал сразу вставать. Сначала посидел, как учили: не резко, без дурацкого геройства, будто каждый подъём с постели был маленькой государственной операцией, требующей согласования всех ведомств.
Из кухни донеслось:
— Встал?
Миша закрыл глаза.
— Нет!
— Значит, вставай.
Бабушка умела слышать его даже через стену. Наверное, если бы он ночью решил дышать как-нибудь неправильно, она бы тоже пришла и сказала: «Не выдумывай».
Он умылся холодной водой, пригладил волосы мокрой ладонью, потом всё равно взъерошил обратно. В зеркале лицо было сонное, но не такое усталое, как вчера после электрички. Почти нормальное. Даже, может быть, слишком серьёзное для человека, который всего лишь собирался позавтракать.
На кухне уже стояли сырники. Не оладьи — сегодня сырники, румяные, плотные, с тёмными пятнами по краям. Рядом сметана, чай, сахарница, хлебница и привычная маленькая тарелка с таблетками. Радио на подоконнике ловило утреннюю передачу: бодрый голос рассказывал что-то о погоде, потом его сменил шорох помех, потом короткая реклама, обещавшая «новые возможности для вашей семьи». Бабушка, стоя у стола, пересчитывала деньги: мятые десятки, пятёрки, несколько монет.
— Садись, — сказала она. — Чай остынет.
— Он всё равно ещё горячий.
— Ничего, значит, не обожжёшься.
— Интересная логика.
— Рабочая.
Миша сел. Таблетки лежали рядом, как маленькие белые надзиратели.
— После еды, — сказала бабушка, даже не глядя на него.
— Я молчу.
— Ты громко молчишь.
Он взял сырник. Сырник оказался вкусным. Это было почти нечестно: бабушка могла говорить что угодно, могла проверять его пульс глазами, могла перечислять запреты на весь день, но готовила так, что сопротивляться становилось труднее.
— Сегодня со мной на рынок сходишь, — сказала она.
Миша чуть не подавился.
— Зачем?
— Затем, что мне надо.
— Ба, мне шестнадцать. Я могу не ходить на рынок под конвоем.
— Очень хорошо, что можешь. Значит, пойдёшь без конвоя, но со мной.
— У тебя логика сегодня особенно рабочая.
Она отложила деньги и посмотрела на него.
— А ты куда собирался?
— Никуда.
— Для «никуда» ты вчера книгу на стол положил.
Миша замер. Потом взял чашку.
— Я читать собирался.
— На улице?
— Почему на улице?
— Потому что дома ты вчера её не читал. Дома ты сидел у окна и делал вид, что думаешь о высоком.
— Может, я правда думал о высоком.
— О высоком обычно так не ухмыляются.
Он почувствовал, что краснеет, и разозлился заранее — ещё до того, как бабушка успела что-нибудь понять.
— Я хотел до слободы дойти, — сказал он. — Посмотреть нормально. Вчера не дошёл.
Бабушка молчала.
Он ожидал, что она сразу начнёт: жара, сердце, таблетки, один не ходи. Но она просто взяла чайник, долила ему кипятка, потом села напротив.
— До слободы можно, — сказала она наконец. — Если после завтрака. И если не в самое пекло.
— После завтрака — это сейчас.
— Сейчас ещё не после. Сейчас ты ешь.
— А рынок?
— Рынок подождёт. Никуда он за столько лет не делся и сегодня не денется.
Миша насторожился. Победы у бабушки никогда не давались просто так.
— Но, — сказала она.
Вот оно.
— На реку не лезь. У Серой берега скользкие, камни, стекло. Местные там как козы скачут, а ты не местный.
— Я и не собирался купаться.
— До озера не ходи.
— Я и не собирался.
— На солнце долго не стой.
— Ба.
— И не бегай.
— Ба!
— Я сказала.
Она сказала это спокойно. Не повысила голос. Не стала давить. Просто поставила точку так, как ставила чашку на стол: уверенно, точно, без сомнений.
Миша положил вилку.
— Я вообще-то просто собирался посмотреть стены.
— Вот и смотри стены.
— Стены не бегают.