Сергей Стариди – Банк доброго государства (страница 3)
— Класс какой теперь?
— Десятый будет.
— От физкультуры освободили?
— Частично.
— Что значит частично?
— То и значит. Не бегать, не сдавать нормативы, не прыгать. Остальное можно.
— А сердце?
— На месте.
Бабушка посмотрела на него поверх очков. Очки она надевала только для газет и таблеточных инструкций, но почему-то сейчас они уже были на ней.
— Не умничай.
— Ба, ну что ты хочешь услышать? Всё нормально. Врач сказал — без перегрузок. Я понял.
— Ты понять-то понял. А делать будешь по-своему.
— Я ничего не сделал.
— Пока.
Он отломил оладью вилкой. Оладьи были горячие, с хрустящими краями, внутри мягкие. Он не хотел показывать, что соскучился по ним, поэтому ел медленно, почти равнодушно.
Бабушка налила себе чай, но пить не стала. Сидела напротив и смотрела, как он ест. Потом встала, взяла блистер, выдавила таблетки на ладонь и положила ближе к его тарелке.
— Сначала доешь.
— Я помню.
— Хорошо, что помнишь. Память — полезная вещь.
Она сказала это обычно, без нажима, но Миша почему-то поднял глаза. Бабушка уже отвернулась к плите, будто ничего особенного не произнесла.
— Мама звонила? — спросил он.
— Звонила. Сказала, чтобы ты не спорил.
— Конечно.
— Отец вечером позвонит.
— Тоже скажет, чтобы я не спорил?
— Если умный, скажет.
Миша усмехнулся.
— Значит, скажет.
Бабушка поставила сковородку в раковину. Он резко встал, чтобы отнести тарелку, но она тут же обернулась. Взгляд её скользнул не к тарелке, а к его груди, к тому месту, где под футболкой стучало сердце.
Всего на секунду.
Миша заметил. Сделал вид, что нет.
— Сиди, — сказала она.
— Ба, тарелку я донести могу.
— Можешь. Но не надо вскакивать.
— Я не вскакивал.
— А что делал?
— Элегантно поднялся.
— Элегантно сядь обратно.
Он сел. И почувствовал, что злится уже не на неё, а на себя. Потому что она боялась — и имела на это право. Потому что он понимал — и от этого злился ещё сильнее.
После еды он выпил таблетки, демонстративно запив их большим глотком чая.
— Довольна?
— Нет, — сказала бабушка. — Но спокойнее.
Он хотел сказать что-нибудь резкое, но в этот момент за окном снова закричали мальчишки. Миша повернулся.
Во дворе играли в футбол. Четверо пацанов гоняли мяч между лавочкой и железной горкой. Один, загорелый, в растянутой майке, резко сорвался за мячом, почти упал, удержался, засмеялся и побежал дальше. Легко, без мысли. Так, будто тело было просто телом, а не списком условий мелким шрифтом.
Миша смотрел дольше, чем хотел.
— После трёх можешь выйти, — сказала бабушка за спиной. — Сейчас самое пекло.
— Угу.
— Недалеко.
— Угу.
— И не бегай.
Он не обернулся.
— Да понял я.
За окном мальчишка догнал мяч у самого подъезда, ударил пяткой, промахнулся и расхохотался. Остальные закричали на него, но тоже смеялись.
Миша смотрел на них и вдруг ясно понял: здесь все жили быстрее, чем он. Даже этот двор. Даже этот ленивый, пыльный, сонный Александров, куда его отправили «на воздух» и «под присмотр».
Все — быстрее.
А ему снова предстояло учиться не отставать так, чтобы никто не заметил.
После трёх жара не ушла. Она просто перестала быть прямой и стала вязкой.
Солнце уже не било в окно под тем же углом, но воздух во дворе всё равно стоял неподвижный, плотный, как тёплая вода. Миша вышел из подъезда и сразу почувствовал, что футболка липнет к спине. Под козырьком подъезда пахло пылью, кошками и нагретым бетоном. Где-то на верхнем этаже хлопнула форточка, потом зашипело радио, поймало обрывок песни и снова утонуло в треске.
— Куда? — спросила одна из старух на лавочке.
Вопрос был задан не потому, что ей было интересно, а потому что она сидела здесь и отвечала за границы двора.
— Погулять, — сказал Миша.
— Далеко не ходи.
Он едва удержался, чтобы не спросить, они тут все сговорились или у них в Александрове такой приветственный обычай.
Вторая старуха подняла голову от вязания:
— Анна-то знает?