Сергей Спящий – Итальянец на службе у русского царя (страница 60)

— Например ты?

— Например я, — согласился пророк. — Моя вероятностная линия это объединение разумов. Телепатия. Постоянное подключение к планетарному инфополю. Связь всех со всеми и, как следствие, практически полное отсутствие конфликтов — мир и взаимопонимание. Хорошее будущее, но слишком уж пресное. И самое главное — беззубое. Этой вероятностной линии не выжить в том шторме, который вскоре налетит на наше общее дерево. Человечество неизбежно погибнет если оно последует по моему пути. Из-за этого я отказался от борьбы. Чтобы пережить грядущий катаклизм людям будут нужны зубы и когти. У меня же нет для них ни того, ни другого.

— Что за катаклизм ждёт впереди? — жадно спросил царь.

— А ты не знаешь?! Не знаешь?! — расхохотался пророк. В его усталых глазах вспыхнула искорка безумия и замерцала всё ярче.

Царь подождал, но его собеседник похоже не собирался говорить что-то ещё.

— Тебе принесут одеяло и горячую похлёбку, — пообещал он прежде, чем развернуться и пойти к выходу, оставляя безумца с его правдой в подвальной тьме.

Глава 16. Нападение на институт — объявление войны

Воздух в комнате под самой крышей густ и сладок. Там пахнет пылью, воском и пожелтевшей от времени бумагой. Мальчишка склонился над толстенным фолиантом — это «Альмагеста» Птолемея, украденная им из университетской библиотеки не для дерзости, а из-за невозможности оторваться.

За окном гудит средневековый Краков. Слышны крики разносчиков, бой городских часов, церковный звон. Но для мальчишки весь этот шум был лишь далеким гулом, фоном для громкого хора планет и звезд, звучащего в его голове. Его мир заключен в этом каменном мешке, заваленном книгами, свитками и его собственными черновиками. На столе лежат краюха хлеба и кусок сыра, нетронутые с самого утра. Мальчишка чертит циркулем на восковой табличке, сверяясь с древними таблицами. Юношеский максимализм столкнулся с врожденной осторожностью. Он видел нестыковки в великой системе Птолемея. Эти кривые, вычурные эпициклы, которые должны были объяснить попятное движение Марса, казались ему… некрасивыми. А значит: неверными. Бог — совершенный математик, он не мог создать такую сложную и неуклюжую механику.

В его блокноте, спрятанном под кроватью, лежали наброски иной системы. Смелой, безумной, еретической. Иногда он сам пугался своей дерзости. Поместить Солнце в центр? Сделать Землю всего лишь одной из планет, мчащейся в космической пустоте? Возможно ли чтобы это было правдой? Что все люди на земле не более чем букашки, несущиеся на огромной скорости через бездну темнее мрака, через вечную и неизменную космическую ночь?

Дверь скрипнула. В проеме показался старший брат, Анджей, такой же студент, но более приземленный и общительный: — Опять зарылся в книги, Николай? Спускайся! В городе веселье. Гильдия купцов устраивает шествие.

Мальчишка морщится, отрываясь от схемы: — Мне нужно закончить расчёты, Анджей. Кажется, что Птолемей ошибся или, может быть, это снова я сам.

— О, Господи! — Анджей закатил глаза. — Ты говоришь на каком-то варварском наречии. Птолемей, Солнце, Луна. Лучше бы подумал, как нам пополнить кошельки. Деньги, присланные дядей, тают на глазах.

Это была правда. Братья жили скромно, почти в бедности. Деньги, которые их дядя, Лукаш Ваценроде, высылал на образование, уходили в основном на книги, пергамент и свечи, которые Николай жег ночами напролет.

— Деньги это прах, — отмахнулся Николай. — А знание вечно.

— Вот только оно не согреет тебя зимой и не накормит голодным вечером, — вздохнул Анджей.

В ответ лишь упрямая, кривая усмешка. Всё, как всегда.

Покачав головой, Анджей удалился, оставив брата в одиночестве.

Мальчишка по имени Николай подошел к маленькому, запыленному оконцу. Начинало темнеть, и на небе, в разрыве между свинцовыми тучами, загорелась первая звезда. Венера. «Вечерняя звезда». Та самая, чье движение не укладывалось в прокрустово ложе старых догм.

Обычный краковский вечер. И всё же нет. Какой-то шум внизу, у входа.

Анджей зовёт брата, призывая его спуститься. Братья удивлены. Они никого не ждали и всё же этот серьёзный итальянский господин в просторном чёрном плаще и с лёгкой сединой волосах утверждает будто пришёл именно к ним. Более того, он говорит, что пришёл, главным образом, к младшему брату.

— Кто вы такой? — требует ответов Анджей. — Что вам нужно от моего брата?

— Позвольте представиться: Джан Батиста делла Вольпе. Я принёс письмо молодому Николаю Копернику от своего государя.

Запечатанный воском конверт из белой, плотной бумаги переходит из рук в руки. И пока младший из братьев возится с конвертом, старший продолжает наседать, требуя ответов: — Кто такой этот ваш государь?

— Русский царь, Иоанн Третий Васильевич, — отвечает Джан Батиста.

— Тот самый что изобрёл безлошадные повозки? Тот, кто создал летающие корабли? — хором спрашивают братья.

— А также многое другое. Да, это именно он. Прочитайте письмо, — советует гость.

— Что? Что там такое? — пытается заглянуть через плечо Анджей. Узнав, кто автор письма, старший брат сделался удивительно робок и даже не пытается забрать бумагу из рук младшего.

— То, что нам кажется движением Солнца, на самом деле происходит от движения Земли и нашей сферы, вместе с которой мы обращаемся вокруг Солнца, как и всякая другая планета… Что это такое? — возмущается старший брат.

Николай молча дочитывает письмо и только тогда поднимает взгляд на почтальона и спрашивает: — Что русский царь хочет от нас, с братом?

— Он хочет вас обоих, но, в первую очередь, тебя, Николай.

— Почему меня?

— Мой господин знает будущее. Ему ведома твоя судьба и то, каких высот ты сможешь достигнуть. Или тех, которые мог бы достичь если бы не был вынужден осторожничать и скрывать свои идеи, — ответил Джан Батиста.

— Бросить университет и переезжать… слишком неожиданно, — продолжает колебаться Николай.

— Куда переезжать? Как? — не понимает Анджей.

— Будущее наступает с ними или без нас, — развёл руками Джан Батиста. — Что выберешь ты, юный мастер?

В анатомическом отделении московского государева медицинского института люстры заправляли конопляным маслом так как оно горело ярко и, самое главное, чисто, почти не давая гари и выделяя приятный аромат. А чтобы вскипевшее масло, не дай бог, не выплеснулось на врачей или пациентов, его помещали в стеклянные сосуды-лампы хитрой формы.

В центре каменного зала, на дубовом столе, покрытом грубым, но чисто выскобленным холстом, лежит человек в горячечном бреду. Его живот вздут и тверд, как барабан. Перитонит. В обычные времена — приговор.

Но времена не обычные. По воле Государя воздвигнут сей медицинский институт, где десятки талантливых врачей со всех концов державы учились по написанным им учебникам и атласам, пытаясь научиться бороться с самой смертью.

Вокруг стола люди в темных, похожих на монашеские, одеяниях — лекари. Среди них молодой, но уже не раз удачно совершавший сложнейшие операции, врач Даниил. Где-то в толпе затесался остробородый Симеон с глазами фанатика. Во главе — архиврач Анастасий, мужчина с окладистой седой бородой и цепким, жестким взглядом.

Архиврач объявляет: — Сегодняшнюю операцию проведёт девица Марья!

Даниил пытается возражать, указывая на то, что случай слишком сложный, но Анастасий остаётся непреклонен. Где-то позади улыбается в бороду хитрец Симеон.

— Покажи нам своё искусство и подтверди право называться настоящим врачом, — требует архиврач. — Жизнь этого несчастного теперь полностью в твоих руках.

Чей-то голос из-за спины добавляет: — Здесь не помогут высокопоставленные покровители.

Кто это сказал? Даниил с гневным лицом оборачивается, но привыкший говорить из-за спины уже замолчал, желая остаться неузнанным. Повернувшись к Марьи Петровне, Даниил подбадривает девушку бледной улыбкой и шёпотом говорит: — Ты справишься. Это как раз то настоящее дело, которого ты хотела.

Марья едва заметно кивает. Выходя вперёд и становясь между архиврачом и больным на столе, она привычно проговаривает свои будущие действия вслух: — Гной внутри. Его нужно удалить. Искать перфорацию кишки и зашить ее. Иначе пациент умрет.

Анастасий молчит, и Марья моет руки в спиртовом растворе, после чего берётся за скальпель. Серебряные крючки и иглы с вываренной в уксусе кишкой лежат рядом, ожидая своей очереди.

Перед тем как сделать первый разрез она примеривается. Может быть слишком долго. По толпе лекарей пробегает волна шепотков.

Решившись, Марья оставляет все тревожные мысли позади, мысленно выставляя их за дверь до конца операции.

Глубокий разрез делается твёрдой, свободной от сомнений, рукой. Кровь выступила темной струйкой. Пахнет кислым и гнилым. Марья увидела источник заражения — небольшое отверстие в воспалённой кишке.

— Серебряный крючок. Иглу, — командует она, даже не глядя на того, кто принялся ей ассистировать.

Полость промыта спиртовым раствором и аккуратно зашита.

Когда она наложила последний шов на кожу и перевязала рану чистейшим льняным полотном, в зале стояла гробовая тишина. Пациент дышал ровно, на лбу выступили капли пота, но не от жара, а от перенесенного шока. Он был жив.

Архиврач Анастасий медленно подошел, внимательно оглядывая рану. Даниил, а именно он помогал во время операции подавая инструменты и придерживая края раны чтобы Марья могла работать, довольно кивнул.