Сергей Сорокин – Сталинград. Том 1 (страница 11)

Он выдал это без похвальбы, но и без той пустоты в глазах, какой я боялся. Позавчера ночью он сказал, что «в человека не стрелял ишо», теперь убил девятерых. Я смотрел на него и не понимал, как он это в себе несёт.

— Тяжело? — спросил тихо, чтоб другие не слыхали.

Черных поглядел поверх моей головы. Он всегда думал, прежде чем ответить.

— Не так, как представлял себе, командир, — медленно проговорил наконец. — Казалось, рука дрогнет убить человека, а оно… — снайпер повёл плечом. — Немец далеко, в стёклышке, не человек, фигурка. Ведёшь, дышишь, жмёшь, падает, как соболь. Тяжело будет ночью, я думаю, ночью придут, — он помолчал. — А днём работа. Ты сказал, офицеров да пулемётчиков, я и брал тех, кто молодыми командует. Их убью, наших меньше ляжет. Так ведь?

— Так, — сказал я.

— Ну и ладно, — Черных поднялся. — Петьку Пантелееву приведу к ночи, он молодец сегодня, не сбёг, — и уже отходя, бросил через плечо, впервые за все дни с чем-то похожим на тепло. — Хорошо ты придумал, командир, с чучелами. Немец на солому мины потратил, а нас не тронул. Умно. Я тебя, признаться, поначалу за пустого держал. Ошибся.

Пара скупых слов одобрения от молчуна-сибиряка, стоила дороже, чем «спасибо» от всей роты.

Солнце поднялось уже высоко, и над скатом, усыпанным серыми телами, задрожало марево, начали виться первые мухи. Пахло гарью, кровью и полынью. Рота отходила от боя. Кто перевязывался, кто хлебал воду, кто просто сидел, уставившись в одну точку. Первый бой на этой высотке мы выиграли начисто.

А на западном берегу, за бродом, в бинокль было видно, как в лощине скапливалось что-то новое, не пехота. Пехота так не пылит и не блестит на солнце сталью.

Дорохов долго смотрел туда из-под ладони, потом опустил руку и сказал ровно, без выражения, так, как говорят вещи, которые не изменить.

— А вон и твои танки, командир. Кажись, восемь… нет, девять коробочек, — он повернулся ко мне. — Сорокапятка у нас одна на девять. Чем держать будем?

Глава 7. Броня

Земля задрожала мелко, ровно, будто где-то за рекой заработала огромная молотилка, раньше, чем я увидел сами танки.

Этот звук не спутаешь ни с чем. Не грохот, низкий гул множества танковых моторов, идущий не по воздуху, а по земле, через подошвы, через кости. Я лежал в окопе на обратном скате, приложив ладонь к земляной стенке, и чувствовал ладонью, как приближается вчерашняя смерть, волею судьбы ставшая сегодняшней.

Рядом сидел Дорохов, тоже приложив ладонь к земле. Лицо у старшины казалось каменным.

— Слышишь, Кузьмич?

— Слышу, — сказал он. — Идут, — он помолчал, вслушиваясь. — На финской нас так «Виккерсы» пугали. Те маленькие, картонные против этих, а всё одно как земля загудит, так поджилки трясутся, как и сейчас. Врать не стану, двадцать лет уж служу, а трясутся.

— У всех трясутся, — сказал я. — У кого не трясутся, тот уже мёртвый или дурак, главное — чтоб руки слушались, когда голова боится. Твои слушаются?

— Куда денутся, — Дорохов вытер ладонь о штанину, будто стряхивал гул. — Ты за меня не сомневайся, ты за молодых переживай, первый танк страшнее первой пули в сто раз. Пуля что, она маленькая, а танк вон как гора едет.

— Оттого мы их в окопы и загнали поглубже, — сказал я, — чтоб гора проехала сверху, а голова целая осталась. Передай ещё раз по цепи, кто из окопа выскочит навстречу танку, того он и раздавит, а кто вожмётся поглубже и пропустит, тот жив останется. Пропустить и бить в спину, пусть в зубах это держат.

— Держат уже, — сказал Дорохов. — Всё утро твердят, как «Отче наш».

— Идут, — сказал я. — Всем приготовиться. Гнатюк, на связи?

— Тут Гнатюк, — донеслось из капонира под хутором, где сидела в засаде сорокапятка. Голос у артиллериста был напряжённый. — Вижу их, товарищ лейтенант, выползают из лощины, считаю. Мать честная, девять коробок и пехоты за ними тьма!

— Не части, молчи, пока первый мимо тебя не пройдёт, и бей в борт, как уговорились. Один точный выстрел дал, меняй позицию, не жди второго. Понял?

— Понял, в борт и менять, — чётко отрапортовал он, а после долгой паузы уже тише спросил. — Товарищ лейтенант, девять же их, а у меня снарядов всего двадцать. Ну положу я три, четыре, а остальные?

— Остальными займёмся мы, — сказал я. — Твоё дело — четыре. Сделай свои четыре, Гнатюк, и ты уже герой. Работай.

Я пополз по окопу вдоль роты, стараясь не поднимать головы. Люди лежали серые, вчерашний восторг слетел. Вчера шла пехота, а пехоту они уже били, сегодня же перла броня, и против неё у пехотинца в окопе одно чувство: он голый. Танк — это когда на тебя ползёт железный дом, а тебе ответить нечем, кроме бутылки с бензином и связки гранат, и надо иметь железные нервы, чтобы подпустить его на десять шагов и не побежать.

— Слушай меня, — говорил я, проползая. — Танк — он слепой и глухой, он тебя в окопе не видит, по верхам смотрит. Пропусти его через себя. Понял? Пусть проедет сверху, а ты не высовывайся, вожмись в дно, и он тебя гусеницей не достанет, если окоп глубокий. А как проедет, вставай и бей связкой по корме, по мотору или кидай бутылку на решётку. Он спереди крепкий, а сзади мягкий. Пропустил — и в спину, пропустил — и в спину. Повторяй.

— Пропустил — и в спину, — зашелестело по окопу. — Пропустил — и в спину…

У связок гранат я поставил стариков, тех, кто не побежит, Пантелеева, ещё двоих с финской. Молодых же, Селезнёва и Корнеева, определил им в помощь вторыми номерами подать, прикрыть, оттащить. Старик рядом, и молодой не так трясётся.

Беленький ползал по окопам, раздавал бутылки с КС, самовоспламеняющейся смесью в толстом стекле. Страшная штука. Раздавал, ясное дело, с шутками-прибаутками.

— Прошу, граждане, налетай, свежий коктейль от заведения, — приговаривал он, суя каждому по паре бутылок. — Аккуратно берите, не роняйте, а то заведение вместе с гражданином и сгорит. Ты, Селезнёв, бутылку-то в окоп поставь стоймя, а не в карман суй, герой. Вот! Кидать-то умеешь? В корму, на решётку, где горячо. Спереди не кидай, спереди он в бронежилете.

— Аркадий, а себе-то чего ничего не оставляешь? — поддел кто-то. — Всё раздаёшь подчистую.

— А я, дорогой, специалист по логистике, — не смутился Беленький. — Моё дело снабдить, кидать — это для простых душ. Но если очень попросите и танк приедет культурный, так и быть, покидаю чуток.

Смешок, короткий, нервный, но живой, пробежал по окопу. За это я одессита и держал, неунывающий балагур один стоил ротного политрука.

Я дополз до капонира, где Гнатюк с расчётом изготовил свою сорокапятку. Артиллерист был бледный, но собранный, наводчик уже прильнул к прицелу.

— Гнатюк, помни, первый выстрел самый дорогой. Пока не выстрелил, тебя нет, ты пустое место, немец тебя не ищет. Выстрелил, и он тебя тут же найдёт, а через минуту тут ляжет снаряд. Поэтому пальнул и сразу кати пушку за сарай, на запаску, не жадничай на второй с той же точки. Живой пушкарь мне дороже подбитого танка. Понял?

— Понял, товарищ лейтенант. Выстрелить и катить, — он облизнул сухие губы. — Только б наводчик не сплоховал. Мишка, слышь? В борт целься, под башню, там у него бензин.

— Слышу, — буркнул наводчик, не отрываясь от прицела.

— Отец, — сказал я Пантелееву, суя ему в руки готовую связку из пяти РГД-33 вокруг черенка. — Ты у меня главный по танкам на левом. Не лезь под гусеницу зря, пропусти и бей в корму, себя береги.

Пантелеев принял связку, взвесил в руке, усмехнулся в прокуренные усы.

— Себя, командир, на войне не сбережёшь, — сказал он спокойно. — А танк отчего ж не подорвать. Я на финской два ихних подорвал, «Виккерсы». Немецкий, поди, потолще, да такая связка любого уговорит. Ты за меня не боись, вон лучше за мальцами доглядай.

Танки вышли на прямую и развернулись в линию.

Девять бронемашин, приземистых, серо-жёлтых, с чёрными крестами, покачиваясь, ползли от брода вверх по скату, их стволы ходили из стороны в сторону, нащупывая цель. За танками, пригибаясь, шла пехота численностью намного гуще, чем вчера. Головной танк остановился, ткнул стволом в наш пустой гребень, в ложные окопы, где ещё торчал один недобитый из вчерашнего соломенного «гарнизона» Беленького, и выстрелил. Чучело разнесло в клочья.

— По соломе бьёт, — шепнул рядом Дорохов. — Купился, вражина, опять на ложные думает.

— Пусть думает, — сказал я. — Гнатюк, не спеши. Пусть подойдут.

Танки ползли. Первый уже переваливал гребень и, не найдя за ним никого живого, попёр дальше, вниз, на обратный скат, прямо на нас. За ним второй, третий… Гусеницы лязгали всё ближе, моторы ревели так, что закладывало уши, вонючий сизый выхлоп стелился по земле. Головной шёл прямо на окоп, где сидел я.

Вот теперь стало страшно по-настоящему. Одно дело знать головой, что окоп глубокий, и танк тебя не достанет, другое — лежать на дне, вжавшись в землю, и видеть, как на тебя, заслоняя небо, прёт ревущая многотонная туша, и её гусеница всего в полуметре от твоего лица рвёт землю.

— Не двигаться! — заорал я своим и себе самому. — Пропускай!

Танк прошёл над окопом. Меня засыпало землёй, обдало горячим смрадом, придавило грохотом и отпустило. Он проехал, пошёл дальше, вниз, подставив мне квадратную беззащитную корму с жалюзи мотора.

Я вскочил. Рядом из-под гусениц, отряхиваясь, серая от земли, поднималась моя рота.