Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 5 (страница 5)

Рябов удерживает машину на прямой ещё несколько секунд.

Внизу, в тёмном корпусе, что-то опять коротко освещает провал.

Капитан думает не о том, красиво ли это. Он думает о своём грузе и о том, что ему сказано: проверить результат, добить при необходимости. Необходимость — слово, за которым стоит конкретный смысл. Если корпус цел и в нём работают, нужно бить. Если он вскрыт и в нём рвётся, то класть туда вторую серию — значит перепахивать уже перепаханное, а рядом, в трёх минутах лёта, стоит вторая точка, которую им дали как запасную и до которой у них хватает и топлива, и высоты.

— Бурцев. Твоё мнение: по нему работать надо?

Штурман отвечает не сразу, и Рябов это ценит.

— Нет, — говорит Бурцев. — По нему уже работает то, что внутри. Я бы отдал груз на запасную.

— Согласен. Запасную давай.

— Курс через двадцать секунд.

— Передавай наблюдение. Коротко, привязку не потеряй.

Стрелок-радист Ерохин уже наготове. Бурцев диктует ему по СПУ, и диктует не так, как хотелось бы сказать — «там всё горит, красота» — а так, как учили на той дурацкой доске с тремя колонками, которую штурман Иванова разрисовал мелом на стене землянки и над которой все сначала посмеивались.

Факт. Вывод. Решение.

— Передавай: западнее канала, от изгиба северо-восток восемьсот, длинный корпус, продольная ось вдоль канала. Наблюдаю в нём три вторичных разрыва из внутреннего объёма за тридцать секунд. Западный очаг отдельный, между ними тёмная полоса. Вывод: восточный объект поражён. Решение: груз на запасную.

Ерохин работает ключом. Повторитель на берегу берёт его, как брал на тренировках, и Бурцев, слушая обратный отсчёт квитанции, ловит себя на странном чувстве — будто он передал не сообщение, а вещь. Тяжёлую и чужую, которую нёс, пока не нашёл, кому отдать.

— Квитанция принята, — говорит Ерохин.

Рябов кладёт машину на новый курс.

— Бурцев.

— Я.

— Ты правильно просил круг. И правильно, что не настоял.

— Я и не настаивал, товарищ капитан.

— Настаивал. Внутри. Я слышал, как ты дышал.

Савченко поднимает руку, не оборачиваясь, и я вижу это движение краем глаза раньше, чем слышу его голос.

— Товарищ старший лейтенант, повторитель передаёт наблюдение второй машины.

— Литвинову.

— Записываю, — говорит штурман.

Дальше в кабине становится тихо в том смысле, в каком вообще бывает тихо на бомбардировщике: моторы гудят, воздух свистит в щелях, что-то мелко дребезжит за спиной, — но никто не говорит.

Я веду прямую. Я не имею права оборачиваться и не буду. Но затылком чувствую, как Литвинов пишет.

Он пишет долго. Слишком долго для короткого сообщения. Он повторяет принятые слова по СПУ, прерываясь на запись. Эти паузы я слышу сквозь всё остальное.

— Литвинов.

— Секунду.

Он никогда не говорит «секунду». Он говорит «принял», «есть» или молчит.

Я жду.

— Ну?

— Западнее канала, от изгиба на северо-восток восемьсот, — читает Литвинов, и голос у него ровный, слишком ровный. — Длинный корпус, продольная ось вдоль канала. Три вторичных разрыва из внутреннего объёма за тридцать секунд. Западный очаг отдельный, между ними тёмная полоса. Вывод: восточный объект поражён. Решение: груз на запасную.

Я считаю до трёх, прежде чем ответить. Это старая привычка, ей больше лет, чем этому телу.

— Восемьсот от изгиба, — говорю я. — Ты давал сколько?

— Я давал восемьсот тридцать. По моей привязке.

— По этой привязке — тот же корпус. Тридцать метров тут точнее наших ночных измерений, зато канал и длинная ось совпали.

— Он видел то же самое, — повторяет Литвинов, и вот теперь голос у него ломается — не в плаксивую сторону, а в ту, где человек вдруг перестаёт себя контролировать и коротко, сипло смеётся. — Павел Сергеевич. Он видел то же самое другими глазами, с другой высоты, через пять минут, и назвал ту же точку.

— Да.

— Я всю ночь держал в голове, что могу ошибаться. Что перенёс точку с горящего на тёмное и ошибся. Что вся эта дуга, трубы, канал — это я сам себе нарисовал.

— Знаю.

— Откуда?

— Оттуда, что я то же самое держал.

Он замолкает.

Я веду машину и вдруг понимаю, что у меня отпустило плечи. Не в голове отпустило — в теле. Между лопаток, где последние два часа стоял кол, теперь просто мышцы, обычные, уставшие.

Вот она, штука, которой я не мог объяснить Рябову в землянке позавчера. Когда я говорил про две функции — ведущего и контролёра, — он слышал «я пойду первым, а ты за мной проверять», и обижался, как обиделся бы всякий нормальный командир. А на самом деле речь была про это: про то, что человек, положивший серию в темноту, не должен потом всю обратную дорогу и весь следующий день грызть себя вопросом, во что он её положил.

Мы в этом ремесле почти всегда работаем вслепую и почти всегда сами себе судьи. Это плохо кончается. Не для самолёта — для человека. Человек начинает либо привирать себе в лучшую сторону, и тогда через месяц он уже герой, который каждую ночь что-нибудь уничтожает, либо привирать в худшую, и тогда через месяц он уже ни во что не верит и возит бомбы по кругу.

Другой глаз лечит и то и другое.

— Литвинов.

— Я.

— Запиши отдельно, что подтверждение пришло до нашей посадки и не от нас.

— Уже.

— И припиши, что он груз отдал на запасную.

— Тоже.

— Вот за это ему надо будет отдельно сказать.

— Скажешь.

— Скажу, — соглашаюсь я. — Только не сразу. Сразу он решит, что я его хвалю за послушание.

Через двадцать минут Литвинов заканчивает считать.

— Слушай внимательно, — говорит он. — Я посчитал по фактическому расходу, а не по табличному, потому что у нас была ночь с манёврами. Получается так. На прежний маршрут возврата — тот, что мы строили с запасом и с уходом в море — не хватает. Не «в обрез», а не хватает.

— Насколько?

— По текущей оценке минут на восемь полёта. Точнее не скажу.

— Варианты.

— Два. — Он говорит это как человек, который уже оба варианта пожевал и оба ему не нравятся. — Первый: идём прямым. Срезаем угол. Это экономит недостающие восемь минут с запасом, но проводит нас ближе к их ночным аэродромам и в зону, которую мы специально обходили на подходе.

— Второй?

— Второй: идём прежним и рассчитываем на то, что попутный ветер над морем нам поможет. Белова говорила про поворот вправо на средних высотах. Если он сохранился, он нам в спину на последнем отрезке. Тогда может хватить.