Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 5 (страница 18)

— Так свободно ж тут.

— Тут свободно, потому что тут ходят с носилками. — Я показываю рукой. — Прикиньте: несут человека на носилках, вбегают — и об вашу койку.

— Да мы ж отодвинем...

— Вы отодвинете, а в темноте кто отодвинет?

Они смотрят, соображают.

— Куда тогда?

— Вон туда, за поворот. Там и от входа не на прямой, и от ветра закрыто.

Это, впрочем, замечает не только мой глаз. Тимка, который увязался с носильщиками, стоит у входа в санитарное укрытие и хмуро оглядывает своё собственное хозяйство: он присмотрел себе место для работы — угол с навесом, где можно сидеть с журналом и наушниками, — и это место оказывается ровно напротив прохода.

— Не пойдёт, — говорит он сам себе.

— Что не пойдёт?

— Да я тут хотел сесть. — Он показывает. — Тут тень хорошая, и от генератора недалеко. А это ж прямо у них на дороге.

— Ну и?

— Ну и перенесу вон туда. — Он показывает на другой угол. — Хуже тень, зато не мешаю.

— Уверен?

— Товарищ старший лейтенант, — говорит Тимка с достоинством, — я, конечно, не доктор, но соображаю: если санитары об меня спотыкаться будут, то первым, кого они уронят, буду я.

Федю я нахожу на возвышении у третьей группы укрытий.

Он стоит там с той же своей фанерой — но теперь на ней не сектора, а нарисованная углём схема поля с крестиками.

— Что это?

— Распределение, — говорит Федя. — Вот тут двенадцать коек, вот тут восемь, вот тут шесть. Я считаю, кого куда.

— Тебе кто поручил?

— Никто. — Он пожимает здоровым плечом. — Просто они там внизу третий раз одни и те же койки туда-сюда носят, потому что каждый сам решает.

И он кричит вниз, поставив ладонь рупором:

— Гнатюк! Не туда! Ваши четыре — вон к тому кусту, левее! Там уже две стоят!

Снизу отвечают что-то неразборчивое.

— А ты-то что сам не носишь? — спрашиваю я и тут же жалею.

Федя смотрит на меня.

— А я одной рукой понесу, уроню и ещё вторую сломаю, — говорит он спокойно. — Тогда с меня вообще толку не будет.

— Молодец.

— Чего молодец?

— Того, что нашёл, где ты полезен, вместо того чтобы доказывать, что здоров.

Федя фыркает и кричит вниз:

— Кириченко, одеяла! Одеяла не в кучу, а по койкам сразу, потом в темноте разбирать будете!

К одиннадцати всё стоит на новых местах.

Я обхожу.

Пять групп. В каждой — от четырёх до двенадцати коек, у каждой навес или земляной откос, у каждой — сухое место для обуви, потому что об этом тоже надо было подумать, и додумался не я, а Руденко, который сказал: «Сапоги мокрые ставить некуда, так они их под койку суют, а потом обувают сырые и ноги гноят».

Сухие места сделали из досок и старого брезента.

У третьей группы горит маленький костерок в яме, и вокруг него сидят человек десять.

Я подхожу.

— ...а я говорю: не крути. А он крутит...

Это Дюжев. Он рассказывает — уже, наверное, в пятый раз за день, — про свой сектор, и его слушают, потому что сегодня можно.

Рядом сидит Бурцев. Он молчит, глядя в огонь, и у него на коленях — планшет. Он не работает, просто держит.

— Товарищ старший лейтенант!

Глава 6

Двигаются, освобождают место.

Я сажусь.

Кто-то протягивает мне кружку. В кружке — тот самый чай, который на самом деле не чай, а кипяток с чем-то сушёным, но он горячий.

— Ну что, товарищ старший лейтенант, — говорит кто-то из темноты. — Завтра опять полетите?

— Не знаю.

— Как это не знаете?

— Так и не знаю, — говорю я. — Завтра решит тот, кто над нами, погода и состояние машин. Я знаю только, что сегодня не полетим.

— А хорошо бы ещё разок, — мечтательно говорит тот же голос. — Пока они там тушат.

Бурцев, не поднимая головы от огня, говорит:

— Там тушить нечего. Там внутри рвалось.

И все замолкают.

Потому что одно дело — когда про результат говорит командир, и совсем другое — когда штурман, который его видел, говорит это в темноте у костра, буднично, глядя в угли.

— Ты как его нашёл-то? — спрашивает Дюжев. — Ты ж говорил, слепило.

Бурцев поднимает голову.

И вот тут я вижу, как он меняется: только что сидел уставший человек, а теперь — человек, которому надо объяснить.

— Слушай сюда, — говорит он. — Вот костёр. Смотри в него.

Дюжев смотрит.

— Смотришь?

— Смотрю.

— А теперь скажи, что у тебя за костром. Вон там, за ним.

Дюжев щурится.

— Ничего.