Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 5 (страница 15)

— Четыре с четвертью.

— Чего четыре с четвертью?

— Часа, Иванов. Часа.

Я сажусь.

Сажусь — и понимаю, что мир поплыл: не кружится, а именно поплыл, как бывает, когда встаёшь слишком быстро после долгого сна.

— Тихо, тихо, — говорит Лида. — Посиди.

Я сижу.

Постепенно землянка возвращается на место. Через вход падает косой свет — последний вечерний, бледный, в нём висит пыль.

— Тревога была?

— Не было.

— Борта?

— Все на месте.

— Из штаба...

— Иванов. — Она наклоняется и снимает крышку с котелка. — Ничего не было. Ешь.

Из котелка идёт пар.

Каша — та же самая перловка с тушёнкой, которую сегодня раздавали у котла, но горячая, и по тому, насколько она горячая, я понимаю, что Лида не просто её принесла, а где-то грела.

— Ты со смены?

— Со смены.

— Давно?

— Полчаса.

Я беру ложку.

Ложка тёплая. Это мелочь совершенно дурацкая, но я держу её в пальцах и отмечаю: тёплая. Значит, стояла в котелке или рядом. Значит, кто-то об этом подумал.

Первая ложка проходит, и происходит странное: я вдруг понимаю, что хочу есть.

Не «надо поесть». Не «организму требуется». А хочу — так, как хотят в двадцать лет, когда желудок делается главным органом и сам решает за тебя.

Я ем.

Лида не говорит ни слова.

Она сидит на ящике, положив руки на колени, и смотрит в сторону входа. У неё усталое лицо — не то усталое, которое от бессонницы, а то, которое от количества людей. Я это лицо знаю: так выглядит человек, через которого за сутки прошло сорок чужих болей, и он честно на каждую отреагировал.

— Не спрашиваешь, — говорю я с полным ртом.

— О чём?

— О Берлине.

Лида пожимает плечом.

— А что о нём спрашивать. Попали — я слышала. Все вернулись — я видела. Остальное мне зачем?

— Все спрашивают.

— Я не все.

Я ем дальше.

За входом кто-то проходит, разговаривая; голоса удаляются. Слышно, как далеко работает мотор — прогоняют, наверное, на девятом. Пыль в косом луче медленно оседает и снова поднимается, когда мимо входа проходят.

— Ковалёва.

— М?

— Спасибо.

— Не за что.

— За кашу.

— Иванов, — говорит она, — ты когда последний раз ел сидя?

Я держу ложку над котелком, перебираю последние часы.

— Вчера перед вылетом. С вами, со всеми. Сегодня у котла так и не сел — слушал, потом к Рябову пошёл.

— Вот. — Она встаёт, поправляет сумку на плече. — Поэтому.

И вот здесь я делаю то, что делаю всегда, и в первую секунду даже не замечаю, что делаю.

Там остаётся ещё на треть котелка. Я протягиваю его ей.

— Доешь. Ты со смены.

Лида смотрит на котелок.

Потом на меня.

И у неё делается такое лицо, что я моментально понимаю: сказал глупость.

— Иванов.

— Что?

— Поставь на место.

— Ты...

— Я поела. Час назад, у котла, сидя, из своей миски, при трёх свидетелях. — Она садится обратно на ящик, и садится так, что становится ясно: пока я не доем, она не уйдёт. — А это твоя порция. Мыкола отложил, потому что ты не пришёл. И греть я её ходила не для того, чтобы ты мне её вернул из вежливости.

— Я не из вежливости.

— Из вежливости. У тебя это на лбу написано: «сейчас отдам, буду хороший».

Я сижу с котелком в руках и ничего не могу возразить, потому что она права.

Это и правда рефлекс. Старый, как я сам. В той жизни я отдавал последнее жене, дочери, штурману, дежурному технику — кому угодно, — и мне это казалось естественным и правильным, и только один раз, много лет назад, Вера сказала мне почти теми же словами: «Паша, ты этим не заботишься. Ты этим отказываешься быть человеком, о котором заботятся».

Я тогда не понял.

Я и сейчас не то чтобы понял. Но я вижу перед собой человека, который отстоял смену, потом пошёл греть чужую кашу, потом сидел тут неизвестно сколько и ждал, — и который сейчас требует от меня одного: съесть.

— Ладно, — говорю я.

— Ладно?

— Ладно.