Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 4 (страница 8)

— Тогда это вторая коса, и шёл он не тем курсом, каким думает. Его снесло. — Он быстро прикидывает по линейке. — Двенадцать минут на их скорости с потерей высоты... Сектор сжимается до вот этого. Двадцать километров по фронту.

— Вышка! — кричу я в телефон. — Костенко, слышишь?

Трубку берут не сразу. Потом в ней раздаётся Федин голос — ровный, сосредоточенный.

— Слышу.

— Смотри в направлении от мельницы на мысу вправо, на два пальца от дыма. Между вторым и третьим слоем облаков. Что видишь?

Пауза. Долгая. В блиндаже становится слышно, как скрипит карандаш Савченко.

— Есть, — говорит Федя. — В просвете. Далеко. Наш, двухмоторный. Идёт... идёт с левым креном, снижается медленно. Правый винт... не скажу. Далеко.

— Куда идёт?

— Вдоль берега. Нас проходит стороной. Левее полосы уйдёт.

Вот оно.

— Литвинов, — говорю я. — Он идёт прежним курсом. Он думает, что идёт домой, а идёт мимо.

— И не увидит, — соглашается Литвинов. — Дым сносит на северо-восток, полоса лежит иначе. Он ищет полосу под дымом, а дым сейчас лежит вот тут, в стороне. Он на неё уже смотрел и ничего не нашёл.

Я беру у Савченко карандаш и рисую на его листе три слова. Так у меня в прошлой жизни всегда получалось лучше: сначала написать, потом сказать.

— Тимка. Передаёшь ему одно. Ровно одно. Мельница на мысу — каменная, старая, без крыльев, стоит одна. Пусть возьмёт её под левое крыло и держит. Всё.

— И ещё? — спрашивает Тимка.

— И ещё одно предупреждение: не принимать дым за ось полосы. Дым в стороне.

— А курс дать?

— Курс дадим, когда он подтвердит, что видит мельницу, — говорю я. — Иначе мы ему сейчас положим в голову три цифры, он запомнит одну и повернёт не туда.

Тимка передаёт. Я смотрю на его лицо и вижу, как у него ползёт вверх бровь — он ловит ответ раньше, чем успевает продиктовать Савченко.

— Отвечает... — говорит он и вдруг замолкает. — Стоп. Это не он.

— Что?

— На частоте второй. Тридцать первый. — Тимка морщится, левый глаз у него дёргается. — Забил всё. Они оба работают.

Вот этого нам и не хватало.

Эфир — это узкая доска над водой. Двое на ней не помещаются.

— Кто такой тридцать первый?

— Наш, — говорит Савченко, не поднимая головы от журнала. — Тоже с задания идут. У них радист Вершинин, я его почерк знаю.

— Повреждения?

— Не докладывали.

— Тимка, что он передаёт?

— Запрос посадки. Настойчиво. — Тимка держит голову неподвижно, и у него на скуле проступает пот. — И... командир, он принял на себя. Он думает, что мельница — ему.

— Он не мог принять на себя, там позывной был.

— Он слышит куски, — говорит Тимка. — Мы слабо идём. У него куски.

И тут же, без паузы:

— Двадцать седьмой повторяет: «вижу ориентир, беру влево». Но он... — Тимка сглатывает. — Он берёт не влево, он повторяет чужое. У него в эфире две команды подряд.

— Костенко! — кричу я в телефон. — Что делает?

— Довернул, — Федин голос напряжённый. — Довернул... не туда. Уходит мористее. Командир, он уходит от нас.

В блиндаже наступает та особая тишина, в которой все смотрят на одного человека.

Ему двадцать четыре года, он сидит на табурете спиной к свету, у него двоится в глазах при быстром переводе взгляда, и он единственный, кто сейчас может что-то сделать.

— Тимка, — говорю я.

— Вижу, — отвечает он, и это неправда, он не видит, он слышит, но я понимаю, что он имеет в виду.

Он снимает одну чашку наушника с уха, чтобы слышать нас, и говорит быстро и очень чётко:

— Савченко. Пиши крупно на листе: «31 — ждать». Покажешь мне, я буду смотреть, не читая. Второй лист: «27». И держи оба перед собой, не убирай.

— Есть.

— Товарищ старший лейтенант, — Тимка поворачивается ко мне всем корпусом, не только головой. — Я развожу их по времени. Тридцать первому — ожидание. Двадцать седьмому — короткий сеанс, и я потребую повтор только принятого. Разрешаете?

— Разрешаю.

— Мне тридцать первый будет ругаться.

— Пусть ругается.

Тимка возвращает наушник и работает ключом — короткими, злыми, очень разборчивыми группами.

Ответ приходит быстро и сердито. Я вижу это по тому, как у Тимки дёргается угол рта.

— Тридцать первый спрашивает, кто ему запрещает, — говорит он. — Дословно: «по какому праву». И ещё раз запрашивает посадку.

— Ответь, что…

— Не надо, товарищ старший лейтенант, — Тимка говорит это, не оборачиваясь, и в его голосе нет ни грамма дерзости, только скорость. — Если я сейчас начну ему объяснять, кто я и кто он, мы на этом потеряем ещё минуту. Я ему не про право. Я ему про время.

Он работает ключом.

— Передал: «Тридцать первый, ожидание пять минут, причина — аварийный борт, работа с вами в одиннадцать сорок семь». С временем они всегда соглашаются легче, чем с запретом.

— А если не согласится?

— Тогда он будет сидеть и злиться, но не будет говорить, — отвечает Тимка. — Ему нужно знать, когда его услышат. Пока не знает — он будет звать.

Он тянется за тетрадью, чтобы отметить время, и я вижу, как он останавливается на полудвижении: перевёл взгляд с шкалы на бумагу слишком быстро, и бумага у него поплыла. Он замирает, ждёт положенные три секунды, и эти три секунды в блиндаже длятся примерно год.

— Савченко, — говорит Тимка, не поворачивая головы. — Пиши за меня. Время — одиннадцать сорок два. Под диктовку. И листы держи там, где я их вижу, не поднося к лицу.

Савченко подхватывает карандаш и пишет крупно, печатными, как пишут для плохо видящих.

— «31 — ждать до 47», — читает он вслух. — «27 — работаем».

— Так. Теперь не убирай.

Начальник связи наклоняется ко мне.

— Тридцать первый по званию может быть старше.

— В эфире сейчас старше тот, у кого горит, — говорю я. — А у тридцать первого не горит, он просто хочет сесть первым.

Через полторы минуты Тимка диктует, глядя в стену: