Сергей Сорокин – Битва за москву 1941 - 8 (страница 3)

— Товарищ капитан, — сказал я. — Один вопрос, и я замолчу. Назовите машину, которая возьмёт орудие, если эта уйдёт с вами. Любую. Хоть в вашей колонне, хоть в соседней. Я схожу и попрошу сам.

Он обернулся и посмотрел вдоль дороги — на подводы, на полуторку с будкой, на лошадей, которых уже начали разворачивать, — и я видел, что он честно посмотрел, а не для вида.

— У меня нет, — сказал он.

— И у меня машины нет. Резервные кони пушку с дороги снимут, но вашего штаба и нашего боекомплекта на них не увезти.

— Это не делает меня неправым, сержант.

— Это не делает вас неправым, — согласился я. — Это делает так, что мы оба стоим.

— Осипов! — крикнул я, не оборачиваясь. — Связь есть?

— Даю, товарищ сержант! — отозвалось из кустов.

Он сидел там с аппаратом уже минут десять, и я его об этом не просил, — он просто увидел, куда идёт разговор, и связался с постом на придорожной линии: оттуда через коммутатор дали ротного.

— Куда даёшь? — спросил Орлов.

— Своему командиру роты, — сказал я. — Я обязан доложить, что получил приказ, который отменяет мою задачу. Пусть старшие между собой решают, а не я с вами на дороге.

Это была единственная законная дверь, и я в неё пошёл.

Я спустился к Осипову в кювет и взял трубку. Бортников отозвался через полминуты, и голос у него был, как всегда, такой, будто он только что закончил долгий разговор с кем-то ещё и уже устал.

— Гринёв.

— Фрол Игнатьич, докладываю. Колонна стоит перед завалом на девятом километре. Тут же капитан Орлов, требует передать тягач его штабу, отцепив орудие Самойловой. Я отказал и докладываю.

Пауза.

— Дай его.

Я позвал Орлова к аппарату и передал ему трубку. Он взял её так, будто делал одолжение, и заговорил быстро, и по первым же его словам стало ясно, что он привык таким тоном добиваться.

Что ему ответили, я не разобрал; сквозь треск различил имя Лаврова и слова о задаче батареи. Орлов отступил на полшага от аппарата, насколько позволял шнур, и сказал:

— Десять минут? Товарищ старший лейтенант, у меня...

И потом, через паузу:

— Понял.

Он отдал трубку не мне, а Осипову, что тоже было своего рода ответом.

— Десять минут, — сказал он мне. — Ваш ротный берёт на себя и подтверждает приказ Лаврова. Через десять минут вы показываете мне, что тут вообще можно пройти, иначе я возвращаюсь к этому разговору, и уже не с вами.

— Согласен.

— Я не спрашивал согласия.

— Тогда, товарищ капитан, ещё одно. — Я сказал это раньше, чем он повернулся уйти. — Дайте мне вашего человека. Одного. Связного, кого хотите. Пусть он идёт с передней группой и видит своими глазами, что делается. Тогда через десять минут вы будете верить не мне.

Он остановился.

Я потом много раз думал, зачем сказал это, и решил, что не из хитрости, а из злости: мне надоело, что человек стоит и считает, будто я тут отлыниваю с чужой машиной.

Но вышло хитро.

— Крохин! — крикнул Орлов. — Ко мне.

Подбежал невысокий боец с сумкой через плечо и ещё не отдышавшийся.

— Пойдёшь с ними. Смотри и мне доложишь. Не геройствовать.

— Есть.

— Десять минут, сержант, — повторил Орлов и пошёл обратно к своим повозкам, и я видел, как он на ходу кому-то там что-то говорит, и как двое его людей начинают сгонять подводы к обочине.

Это тоже было кое-что: он начал разбирать свою же пробку.

— Вера, — сказал я. — Мне нужен твой человек при мне, чтобы принимал ориентиры. И нужно, чтобы ты была готова с промежуточной, не с той, что за поворотом.

— С промежуточной у меня будет один сектор и полтора метра земли под колёсами.

— Мне нужен один сектор.

Она кивнула и ушла к орудию, на ходу натягивая рукавицу зубами.

Я собрал своих у переднего катка тягача.

— Слушайте коротко. Завал растащим, но не сразу. Сначала надо знать, чем нас накроют. Юдин, Хвостов — берёте правее, по краю ельника, там просека боковая, я её видел с вырубки. Не лезть далеко: ваше дело дойти до первого поворота и посмотреть, есть ли туда вообще ход. Рябцев идёт с вами и идёт впереди вас, и что он говорит, то и делаете.

Рябцев, сидевший на корточках у гусеничного следа и ковырявший что-то прутиком, поднял голову.

— На мины смотреть? — спросил он.

— На всё смотреть. Немец уходил не торопясь, у него было время и на сосны, и на остальное.

— Тогда я первым, — сказал Рябцев и встал. — И чтоб в затылок мне не дышали. Шагов десять между мной и первым.

Боковая просека начиналась шагах в шестидесяти от завала и уходила вправо и вниз, старая, заросшая по краям молодым осинником, но с явной колеёй посередине — не заметённой, свежей.

Юдин присел у входа и потрогал колею рукавицей.

— Товарищ сержант. Тут проходили, и недавно. Колесо узкое, повозка.

— Наша или ихняя?

— По колее не скажу. Но снег в следу ещё не осел.

Он поднялся и сделал два шага вперёд — и остановился сам, прежде чем я успел его окликнуть.

Вот за это я его с ноября держу при себе.

— Что? — спросил я.

— Да ничего, — сказал он с досадой на самого себя. — Просто подумал: прошла повозка, значит, чисто. А она, может, потому и прошла, что за ней потом ставили.

— Рябцев.

— Слышу, слышу.

Сапёр прошёл мимо нас, встал на колею, посмотрел вдоль неё долго, будто прицеливался, и пошёл, как ходят они все, — очень медленно и очень некрасиво, полусогнувшись, щупом вперёд, ставя ногу туда, где уже стоял щуп.

Он прошёл шагов двадцать, потом опустился на колени.

Мы стояли и смотрели ему в спину. Крохин, орловский связной, встал рядом со мной и дышал открытым ртом.

— Долго он? — спросил Крохин.

— Сколько надо.

— Мне капитану докладывать...

— Вот это и доложишь: сапёр работает. Он у тебя человек грамотный, поймёт.

Рябцев долго работал лёжа у края колеи. Отделив опасное место вешками, он проверил узкую полосу слева и провёл по ней след. Через десять шагов пришлось остановиться снова; к нам он вернулся только своим следом.