Сергей Соломин – Доктор-дьявол (страница 12)
В душе Трауберга царили мир и покой, и сознание исполненного долга перед жизнью.
Чудная картина природы и красивого города умиляла его и будила теплые чувства.
Шел в спальню жены, зная, что она уже проснулась и возится с детьми.
В спальне и соседней комнате — детской — было тепло и душно. Фрау Трауберг сидела на кровати в широкой блузе и кормила грудью розового пухлого ребенка.
Красивая, полная, с большими серыми глазами, она встретила мужа улыбкой. Ребенок, услыхав шум шагов, бросил грудь, обернулся и, раскрыв беззубый рот, агукнул.
— Смотри, Фриц, он стал узнавать тебя. Такой умный! Ни Ганс, ни Каролинхен не развивались так скоро. Подумай, ему ведь всего восьмой месяц.
— Да, из Фрица выйдет толк. Он будет добрый солдат.
Фрау Трауберг подняла маленького и начала его подкидывать вверх, смешно раздув щеки и оттопырив полные красные губы.
— Тру-ту-ту! Тру-ту-ту! Солдаты пошли в поход. Барабаны бьют, музыка играет. Тру-ту-ту!
Ребенок сочувственно гукал и пускал слюни.
Трауберг со счастливой улыбкой смотрел на радостную семейную картину.
А в соседней детской уже проснулись двое старших детей и, услыхав, что мать напевает военный марш, выбежали в одних рубашонках. Ганс успел захватить игрушечное ружье, а Каролинхен удовольствовалась метелкой, и оба, положив оружие на плечи, стали маршировать, подпевая матери:
— Тру-ту-ту! Тру-ту-ту!
Трауберг любовался здоровыми, краснощекими детьми и красивой полногрудой матерью и по щеке его сбежала слеза, повиснув на длинном светлом усе…
Семилетний Ганс видел, что к отцу приезжали какие-то люди. Один из них, в блестящем мундире, очень заинтересовал мальчика. Но Трауберг и посетители заперлись в кабинете, а мать увела Ганса в сад и там велела играть вместе с Каролинхен. Сама она сидела на садовом диванчике и тихо двигала взад и вперед колясочку, в которой, под кисейным пологом, спал Фриц.
Через полтора часа вышел к семье сам Трауберг. Лицо его было строго, но не выражало никакого волнения.
Ганс не понял, о чем говорили родители, но до слуха его долетели слова:
— Это очень выгодно!
А потом мать стала говорить что-то о необходимых покупках и отец кивал головой в знак согласия.
Тут оба обернулись к детям и фрау Трауберг рассмеялась и стала шептать на ухо мужу.
— Ну, конечно! — сказал громко Трауберг. — Ты говоришь, он видел у соседей детский аэроплан?
— Да.
И Ганс догадался, что дело идет о покупке игрушек и сердце его замерло от надежды; неужели отец купит эту красивую штуку, которую соседские дети заводят, и она летает, описывая круги в воздухе?
Лицо Трауберга стало опять серьезным и он пошел твердой походкой домой.
Ганс любил и боялся отца. Огромный рост, длинные желтые усы и напряженный взгляд серых глаз навыкате производили на мальчика подавляющее впечатление.
Чем занимается этот большой, страшный мужчина, Ганс не знал, а спрашивать не смел. Но ему казалось, что он делает что-то очень важное, такое же большое, как сам, и мальчик решил, что и он, когда вырастет, будет во всем, как папа.
К вечеру Ганса поразила суетня в доме. Мать, при помощи Амалии, укладывала отцовский чемодан и отдельно корзину, в которую положила свертки с чем-то вкусным и бутылку вина. Трауберг долго возился в своей комнате и вышел, одетый по-дорожному: в длинном, ниже колен, пальто и в цилиндре. Гансу показалось, что отец вырос еще больше и обратился в великана, о котором рассказывала ему в сказке старая Амалия. И еще больше он стал бояться и любить этого страшного мужчину.
Вот он нагнулся и поцеловал его, потом Каролинхен, но девочку поднял на воздух и она радостно завизжала. Амалия протянула ему для поцелуя маленького Фрица. И, наконец, родители сами попрощались. Трауберг хотел ограничиться поцелуем в лоб, но жена крепко обняла его шею полными, белыми руками, обнаженными до плеч от скатившихся назад широких рукавов блузы.
Провожать себя на крыльцо Трауберг не позволил, и Ганс в открытое окно видел, как он сел на автомобиль и умчался в клубах пыли и бензинных паров, запах которых долетал и сюда, в комнату.
На следующий день, пользуясь отсутствием мужа, фрау Трауберг убирала его комнату: выбивала пыль, мыла, чистила.
Ганс задумчиво стоял у окна и смотрел на расстилавшийся вид города и далеких полей.
— Мама, — спросил он, обернувшись, — куда уехал папа?
Фрау Трауберг слегка вздрогнула и испытующе оглянула мальчика. Материнским чутьем она поняла, что эта маленькая головка над чем-то упорно работает. И даже между хорошеньких бровок, на гладком белом лбу, прорезалась морщинка.
— Он поехал, милый, в один большой прекрасный город и скоро вернется.
— Зачем поехал папа?
— За игрушками, — поспешила успокоить мать, — он привезет много-много прекрасных игрушек и тебе и Каролинхен.
— Аэроплан?
— Да, и еще красивую лошадку. И еще кирасу и каску, и длинную-длинную саблю. Ты оденешься и будешь совсем военным. Тру-ту-ту! Тру-ту-ту!
— А трубу он купит? Я хочу играть зорю.
— Купит и трубу.
Но мать видела, что какая-то назойливая мысль не оставляет Ганса. Он опять долго смотрел в окно.
— Мама, расскажи мне, что такое палач?
Фрау Трауберг показалось, что в комнате ярко блеснула молния и вся она сотряслась от удара. Она примирилась, сжилась с ужасом действительности и ее, как и Ганса, слишком подавляет огромный мужчина, холодный, спокойный, размеренный в словах и поступках. Старалась не думать и это спасало. И Амалия никогда словом не обмолвится, ходит за птицей и скотом, будто служит у какого-нибудь чиновника или зажиточного бюргера. От детей обе женщины скрывали.
— Что ты сказал, Ганс?
— Я спрашивал, мама, что такое палач?
— От кого ты слышал?
— Мне говорил сегодня утром соседский Вильгельм.
Фрау Трауберг не находила слов.
— Это… это такая служба, — цеплялась она за надежду, что сын еще не все знает.
— Неправда! — резко возразил мальчик. — Вильгельм сказал, что палач вешает людей. Ставятся два столба, а сверху перекладина. А с перекладины спускается петля и туда палач сует голову человека и толкает его. И человек повиснет и не может кричать. А потом умирает. Вильгельм все знает. Ему 11 лет и он читает книги и газеты. Он даже курит и научился пускать кольца.
Мать чувствовала, что вся она застыла и в жарком летнем воздухе ей было холодно и дрожь пробегала по спине и что-то крепко сжимало сердце.
— Да, — продолжал мальчик, — и еще Вильгельм сказал, что мой папа палач и поехал вешать.
Истина открылась. Солгать ребенку нельзя. Он поверит больше Вильгельму, чем ей. Надо спасти хоть что-нибудь.
— Папа вешает только очень злых и дурных людей, потому что они делают все очень скверное и убивают других. Они убивают и за то их вешают.
И потому ли, что фрау Трауберг жила в городе, где враждуют немцы со славянами, она добавила:
— Папа вешает поляков.
— Немцев он не вешает? — пытливо спросил мальчик. Фрау Трауберг не могла выдержать вопрошающего взгляда наивных детских глаз, не могла солгать.
Она опустилась на диван и горько-горько зарыдала.
Живая или труп?
Нину Бахрушину в кругу знакомых считали первой красавицей. Блондинка, с нежным овалом лица, с роскошными волосами и темными глазами, она производила чарующее впечатление.
Девушка всегда пользовалась прекрасным здоровьем, была весела, жизнерадостна. Но с восемнадцати лет у ней обнаружилась странная болезнь, ставившая в тупик врачей. Безо всякой видимой причины, девушка чувствовала слабость, полный упадок сил, который переходил в глубокий обморок. Затем наступала спячка, длившаяся сутки и больше.
После припадка Нина чувствовала себя так же хорошо, как и раньше и даже не помнила, что с нею случилось. Со временем приступы этой редкой болезни, которую медики не умели даже назвать, стали чаще, обморок и спячка продолжительней.
После одного особо сильного припадка больная уж больше не просыпалась. Всевозможные возбудительные средства не дали никакого результата. Жизнь оставляла это прекрасное молодое тело и сон медленно, но верно переходил в смерть.
Наконец, наступили все признаки того, что с жизнью покончен расчет. Правда, не было трупных пятен и запаха смерти, но тело окоченело, температура опустилась ниже предела. В глазах удостоверено омертвение. Кровь не шла из пореза. Консилиум врачей в один голос решил, что девушка умерла.
В доме Бахрушиных наступили дни безысходного горя, слез и той особой гнетущей тоски, которая овладевает всей семьей, когда в доме покойник. Какая-то пустота чувствуется в душе. Все не нужно. Обычные потребности жизни кажутся чуть не оскорблением памяти умершей. Почему-то стыдно есть, пить, спать на мягкой постели, заботиться об одежде, исполнять все, что издавна вошло в привычку.