Сергей Смирнов – Дальневосточный тупик: русская военная эмиграция в Китае (1920 – конец 1940-ых годов) (страница 20)

По сведениям советских агентов, в Шанхае в 1924 г. находилось 4–4,5 тыс. бывших военных [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 657]. Более тысячи русских военных проживало в городах Северного и Центрального Китая – Тяньцзине, Пекине, Калгане, Циндао, Ханькоу и др. В большинстве крупных городов этих регионов существовали иностранные концессии, имевшие собственное муниципальное управление. Русские концессии имелись в таких городах, как Тяньцзин и Ханькоу, и существовали до 1920 г. Однако и после отмены экстерриториальности и особых прав для бывших русских подданных в Китае русские концессии Тяньцзина и Ханькоу вплоть до весны 1925 г. сохраняли самоуправление. Особенно важную роль в качестве руководителя небольшой эмигрантской колонии (300–400 человек) сыграл русский консул в Ханькоу А.Т. Бельченко, имевший самые хорошие отношения с китайцами [Кононов, 2016, с. 82–92]. Русские в Ханькоу, наравне с другими иностранцами, участвовали в концессионной охране. В 1922 г. был создан Отряд Русских добровольцев (волонтеров) в составе 23 человек, в 1923 г. численность волонтеров увеличилась до 43 человек. Командовал отрядом генерал Бурлин[143]. Русские также входили в состав концессионной стражи, имевшей полицейские функции, вольно-пожарной дружины, содержали свою среднюю школу [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 137, л. 149].

Ситуация в Синьцзяне была, пожалуй, наиболее сложной. Небольшое количество крупных городов, удаленность от международной транспортной инфраструктуры, отсутствие иностранных концессий и значительной русской диаспоры, бедность и глубокая традиционность местного населения делали этот регион малопривлекательным для расселения русских военных беженцев, особенно офицеров. После разгрома отряда Бакича и эвакуации его остатков в Северный Китай наиболее крупная группа бывших русских военных, преимущественно «дутовцев», осталась на территории Илийского (Кульджийского) округа. По данным советской разведки в марте 1922 г. в Илийском округе насчитывалось 1080 беженцев (Кульджа – 200, Суйдин – 350, Мазар – 300, Чимпанцзе – 100, долина реки Боротала – 130 человек) [Ганин, 2006а, с. 387]. Общая численность русских военных в Синьцзяне, вероятно, не превышала тысячи человек.

Анализируя качественный состав военной эмиграции, необходимо отметить, что в отличие от европейского контингента военной эмиграции, количество кадровых военных (главным образом, офицеров) на Востоке было сравнительно небольшим. Е.В. Волков, исследуя офицерский корпус армии адмирала Колчака, указывал, что кадровых военных в колчаковской армии было не более 6 % от общего числа, более трети офицеров получили офицерские чины в годы Первой мировой войны [Волков Е., 2005, с. 51], следовательно остальные 60 % были произведены в офицеры из юнкеров и нижних чинов, или получили военное образование в военных училищах и военно-инструкторских школах Восточного фронта в период Гражданской войны. В общей сложности таких военных заведений насчитывалось тринадцать: Оренбургское казачье военное училище, Хабаровское, Читинское, Иркутское военные училища, военное училище на о-ве Русском (школа Нокса, позднее – Корниловское училище), Омские артиллерийское и техническое военные училища, Морское военное училище во Владивостоке, Челябинская кавалерийская школа, Екатеринбургская, Тюменская и Томская военно-инструкторские школы, юнкерская сотня Уральского казачьего войска [Еленевский].

Опираясь на данные архивно-следственные дел русских эмигрантов, депортированных из Маньчжурии в 1945 г., мы можем предположить, что количество офицеров, получивших офицерские чины в годы Первой мировой войны, составляло более половины всего офицерского состава в Китае, тогда как офицеры производства Гражданской войны – около 40 %. Также нужно отметить, что большая часть русских генералов, оказавшихся в Китае, были произведены в свои чины в годы Гражданской войны, нередко не имея даже штаб-офицерского чина в старой армии. Особенно много «новоиспеченных» генералов дали войска атамана Семенова[144].

Двумя основными центрами, где сосредоточилось большое количество кадровых военных и офицеров, окончивших академию Генштаба, являлись Харбин и Шанхай[145]. В остальных местах массового расселения военных кадровых офицеров было немного. Характерным примером здесь может служить Тяньцзин, самый крупный центр русской эмиграции в Северном Китае, где к концу 1920-х гг. проживало 3–4 тыс. эмигрантов. В 1928 г. в своих письмах в Париж к генерал-лейтенанту Н.Н. Головину двое видных русских офицеров Тяньцзина, гвардии полковники П.А. Веденяпин и А.П. Бендерский отмечали, что из нескольких сотен офицеров, проживавших в городе, кадровых набиралось 20–25 человек. К тому же большинство из них, включая и генерал-лейтенанта Г.А. Вержбицкого, бывшего командующего Дальневосточной армией, не имели высшего образования. Настоящим генералом, т. е. получившим это звание еще в Императорской армии (1914 г.), Веденяпин называл только М.В. Колобова, который уже давно отошел от строя. Высшее образование, по словам Бендерского, имели Веденяпин [окончил Военную академию по 1-му разряду с дополнительным курсом в 1911 г. – С.С.] и полковник М.А. Михайлов [в 1917 г. окончил ускоренный курс Военной академии 1-й очереди – С.С.], «полуобразование (Сибирская Академия) – пьяный [К.Л.] Соболев [в 1919 г. окончил ускоренный курс Военной академии 4-й очереди – С.С.]. Итого 2 ½ [человека]» [HIA. Golovin Papers, box 12, f. Association of military science in emigration II]. Остальные высшие офицерские чины являлись преимущественно «атаманской» (главным образом семеновской) формации, из писарей, фельдшеров и т. д., которые «не имеют даже самых элементарных познаний по военному делу и по своим моральным качествам элемент для строя опасный – разлагающий» [Ibid].

Осознанность выбора военной профессии (кадровые военные) оказывала большое влияние на формирование и поддержание особой идентичности на индивидуальном уровне. Как правило, именно кадровые офицеры формировали костяк многих организаций военных эмигрантов. Корпоративная идентичность в среде «офицеров военных лет» была выражена значительно слабее и быстрее разрушалась. Особый слой среди офицеров-эмигрантов, имевший свою идентификационную специфику, составляли офицеры-казаки, впрочем, слой также не единый, поскольку большую роль в данном случае играла войсковая принадлежность казака. Наиболее массово в Китае были представлены казаки Забайкальского и Оренбургского казачьих войск, помимо этого здесь находились казаки Сибирского, Иркутского, Енисейского, Уральского, Семиреченского, Амурского, Уссурийского, а также отдельные представители Донского, Кубанского и Терского казачьих войск. Другой особый, в значительной мере консолидированный слой среди эмигрантского офицерства составляли офицеры военно-морского флота. Эта группа численно была сравнительно небольшой и размещалась главным образом в Шанхае и Харбине[146].

Важным фактором, обуславливавшим внутреннюю неоднородность военной эмиграции, являлась т. н. «партийная» (групповая) принадлежность, сформировавшаяся в среде военнослужащих (не только офицеров) в годы Гражданской войны. Наиболее крупными «партиями», отношения между которыми были откровенно враждебными, являлись «каппелевцы» и «семеновцы»[147]. Существовали и другие «атаманские партии» – «анненковцы» (наиболее консолидированные), «дутовцы», «глебовцы», «калмыковцы». В некоторых случаях «партийная» принадлежность оказывала влияние на формирование организаций военных эмигрантов.

Собственно политическая принадлежность в среде военных эмигрантов, в массе своей далеких от политики, была выражена очень слабо. Основную часть бывших военных можно было бы причислить к стихийным монархистам. В то же время в офицерской среде встречались сторонники конституционных демократов, левых (в частности, эсеров), сибирских областников.

По этнической принадлежности подавляющее большинство военнослужащих (особенно офицеров) являлись русскими. Кроме того, среди военных были украинцы, татары и башкиры (тюрко-татары), грузины, буряты[148]. Известно, что в конце 1920 года в составе белых войск, отступивших в Маньчжурию из Забайкалья, находилось до двух тысяч башкир. В феврале 1921 г. десять офицеров из башкир и татар, в том числе полковник (позднее генерал-майор) Султан-Гирей Бикмеев и капитан Галимьян Таган, выехали в Токио [Юнусова, 2001, с. 89, 90]. Еще одним представителем татар являлся поручик И.А. Мамлеев, проживавший с 1927 г. в Шанхае. Мамлеев, являясь сотрудником газеты «Слово», возглавлял национально-духовную общину тюрко-татар Шанхая (1928–1933) [Шаронова, 2015, с. 164].

Часть бурятов, служивших в войсках атамана Семенова, ушли на территорию Барги (западная часть провинции Хэйлунцзян), где расселились в основном в Шэнэхэнском хошуне Хулун-Буирского округа. Наиболее важную роль в местной бурятской среде играли отдельные семеновские офицеры. Особенно Уржин Гармаев, служивший в годы Гражданской войны в 1-м Бурятско-Монгольском полку и штабе Отдельной кавалерийской дивизии им. генерала Крымова. Будучи человеком, имевшим хорошее образование (окончил Читинское городское училище и сдал экстерном экзамен на звание народного учителя) и большой авторитет среди земляков, Гармаев в 1927 г. стал выборным правителем (угурдой) Шэнэхэнского хошуна [Базаров, 2001].