Сергей Смирнов – Чтоб служба мёдом не казалась (страница 2)
Смотрю, наш командир отделения из КП вылез. Не успел еще оборзеть ефрейтор, командовать стесняется, краснеет перед строем. Ничего, это пройдет. С ефрейтором Анарбаев, узбек из солнечного Ташкента. До службы никогда снега не видел.
– Смирнов, утром командир полка приедет. Так вот, чтоб тропинка от ворот до КП была гладкая, как шоссе. Понял? Этот воин тебе в помощь…
Ветер наметает барханы снегов. Пашем мы эти барханы металлическим щитом. Я налегаю на щит, Анарбаев тянет. Леденеют руки, Анарбаев воет, как волк. Пройдем в одну сторону, как сзади уже замело снова. Бесполезная работа. Утром все бы расчистили, зачем всю ночь упираться? Но приказы не обсуждают – Устав!
Зашли на КП погреться. Бахтиер сосет пальцы-сосульки, на службу жалуется, жизнь на гражданке вспоминает. По-русски ведь, черт возьми, совсем недавно совсем не фурычил, но в армии и без курсов Илоны Давыдовой за месяц гутарить научат.
– Ой, знаешь как я на гражданка жил? Чтоб сам постель заправлять? А бабы на что? Утром в сад пойдешь, персик сорвешь, в арык вымоешь, кожура снимешь… А потом чай, лепешка горячий…
Анарбаев из знатного узбекского рода, непонятно, почему его от армии не откупили? К тому же Бахтиер хорошо пел, подыгрывая себе на национальном инструменте «одна палка – два струна» под названием рубоб. В Ташкенте его хорошо знали и приглашали на свадьбы, где он заколачивал по 500 рублей в день – невиданные по нашим понятиям, деньги! В армии, конечно, первый год было не до песен, только и оставалось, что от холода выть.
Тяжко после ночной смены. Но и в казарму, как мы говорили – в роту, возвращаться тоскливо. Приедешь в часть часов в десять утра, в столовой тебя будто не ждали – чай холодный, от завтрака одни остатки. Ночью не спал? А кого это волнует? Все тяжести и лишения военной службы солдат стойко переносить должен. Забудь, что в сутки восемь часов спать должен – профсоюзов здесь нет. Топай на политзанятия, изучай агрессивные империалистические блоки – НАТО, СЕАТО и прочие, что мечтают на твою страну напасть, повышай бдительность. На гражданке выспишься.
А упасть на кровать не удастся вплоть до самого отбоя. Но и отбой – лотерея. Допустим, пришла очередь нашей роте картошку на кухне чистить. Кому, как не молодым, ножи в руки? Ванну картошки с верхом раньше, чем до двух ночи не заполнишь, а если повар из стариков, то заставит и котлы выдраить, и жирные полы до хруста вымыть. Если же на кухню пошли салажата из роты обслуживания (шофера, повара, свинари и прочий армейский пролетариат), начинаются другие игры.
Пузо у старшины ремнем надвое перерезано. Зато на груди – брежневский иконостас: знак специалиста первого класса (видать за то, что бушлаты из каптерки на сторону загонял?), «Отличник Советской Армии», «ВСК» (военный спортивный комплекс, вроде ГТО), ленинская юбилейная медаль. Старшина, как водится, хохол – недаром про них анекдоты сочиняют. Земляки, правда, на него зубы сильно точили: они свои лычки ревностной службой заработали, а он первые полгода в санчасти провалялся, а затем самые тяжелые времена в каптерке пересидел. И надо же – в чинах всех остальных хохлов опередил, на дембель с широкой продольной полосой на погонах поедет – старшина!
Ходит старшина перед строем, сапожками яловыми поскрипывает. Не по уставу обувь – солдатам кирза положена, но кто же разует старшину, всем ротным офицерам задницы вылизавшего? Хорошее настроение у козла, выспался, небось, за день.
– Командуй отбой, морда! – орут старики, особенно те, кто намылился в самоход, – не тяни резину!
Кое-что старикам уже к головному мозгу подступает, а этот все прохаживается перед строем, как беременная топ-модель на подиуме.
– Нарядчики есть?
Молчит рота – нет нарядчиков! Даже неловко как-то, надо же – за день никому нарядов не объявили! Не дышит молодежь, чувствует, что не ляжет спать вовремя, ох не ляжет…
– На-ряд-чи-ков нет? Ни хрена себе! Ну, тогда попрыгаем…
Вот тут и начинается тренаж, как в парашютно-десантных войсках. Койки в роте стоят в два яруса. По команде отбой – подъем скачут салаги, как мартышки, по пальмам. Пока горит в руках старшины спичка, надо раздеться, амуницию на табуретке аккуратненько сложить и под одеяло нырнуть. И кто это придумал «отбиваться» на время? Подъем – дело понятное. По тревоге солдат в строю через сорок пять секунд стоять должен. А вот раздеваться на скорость, наверное, в солдатском борделе пригодилось бы: когда время ограничено и сзади очередь подпирает.
– Рота, 45 секунд, отбой!
Пока старики ремни расстегнули, молодые уже без штанов. На рукавах гимнастерок и на ширинках штанов у них предварительно пуговички расстегнуты были, крючки на воротниках ослаблены. Все в срок уложились. Морда у старшины выглядит, словно кое-чем подавился:
– Ни хрена себе, салаги прыгать научились! Ничего, мы вам устроим День авиации… Подъем!
Кто-то на плечи соседу со второго яруса приземляется, кто-то штаны чужие напялил. Но в строю все опять вовремя. Старшину, однако, не проведешь: поднимает полы гимнастерок, словно подол у юбки женской, и ржет довольно – ширинка-то у воина не застегнута! Ты к боевой задаче готов, или в самоход собрался?
– На кухню!
Перед армией. Автор слева, далее – Саня Неверов, Стас Могильников
Сержант Иващенко из телефонного взвода своих молодых дрючил отдельно:
– Я два часа в сутки спал, и не здох!
Во взводе всего-то полтора десятка человек, так что молодежь из нарядов не вылезала, отрабатывая за черпаков и стариков то на кухне, то дневальными по роте. Нет нарядов? Траншею в снегу копать можно, снега у нас плотные, глубокие, мороз хваткий. Не лень ведь Иващенко, встанет ночью, шинель на плечи набросит, выйдет на крыльцо казармы:
– Замерзли, сыны степей? Сейчас строевую проведем!
Молодежь в телефонном взводе – одни киргизы. Топают по плацу, носок тянут. Ничего, придет время, и они во взводе шишку держать будут. Глядишь, и хох***лов погоняют.
– Ать-два, ать-два, спину прямо, не руби пяткой…
Закончилось мое время в карауле. Сдаю карабин сменщику, спускаюсь под землю. Лампы дневного света подрагивают под потолком, потрескивает аппаратура. В зале боевого управления работа только что завершилась. Оперативный дежурный капитан Ларин ходит прямо по столу (стол – метров 15 в длину!), машет указкой. Брови – не брови, а усы над глазами, в капельках пота. Орет капитан, по планшетам указкой лупит.
Мой шеф, ефрейтор Попов, диспетчер Канады (Канада – позывной нашего полка), крючок на гимнастерке застегивает, глазенками хлопает. Получит сейчас сполна, и бумерангом – мне! До каких пор, мол, салага, я за тебя дежурить буду? Попов на КП человек незаменимый, в последнее время, как его напарник Завьялов в школу прапоров уехал, его даже в баню не возят: вдруг тревогу объявят? Притащит ему старшина на КП свежее белье и смеется:
– Знаешь, Попов, почему тебе Танька не дает? Вонючий ты!
Ефрейтор очень переживает за свою невинность: роста он маленького, хоть и личико симпатичное, голос мягкий и сладкий, Танька-телеграфистка к нему равнодушна. Задолбал ее Попов туманными намеками, а она не трепачей – нахальных любит, чтоб без разговоров – раз, и на шинель!
Пока Ларин ругался, я мышкой в диспетчерскую шмыгнул. Жду начальника. Попов сразу за телефон схватился, давай с диспетчерами из корпуса договариваться, как соврать лучше – видать и те труханулись. Полчаса прошло в суете, отболтались. Попов достал пузырек «Шипра», вылил на ладонь, шею протер, на волосы брызнул.
– Понял, как надо работать? Ну, ладно, я спать пошел…
Два часа осталось до приезда смены. Мне еще участок пола вымыть надо. За сутки этих полов намываешь гектары. Водопровода на КП нет, приходится воду из речки таскать. С пожарного щита топор взять не моги – вдруг пожар? Чем прорубь рубить? Да хоть …! Найдем железку, дырочку во льду проковыряем, воду вместе со льдом кружкой черпаем. Подъем на берег крутой, грохнешься с ведрами – опять возвращайся. Меня с тех пор, как из планшетистов в диспетчеры перевели, за водой не посылают. Но полы мою регулярно, три раза в сутки.
Зал боевого управления линолеумом застлан. На нем в конце каждой смены «почеркушки» от солдатских сапог – черкнет какой-нибудь му***дак ребром подошвы – на полу черная полоса. Попробуй, ототри его ледяной водичкой, мыльца бы, или порошка стирального, но где там! В бане и то обмылками моемся, порошок на хознужды только по великим праздникам выдают, или когда высокое начальство приехать соизволит.
Ползу раком, тру пол. Навстречу Сережка-Нос, гусь шадринский, приближается. Встречаемся на границе:
– Привет!
Сережка призвался из Шадринского района Курганской области, при царе Горохе гусями славного. Сережка нарядчик вечный, стариками битый, колени на штанах засалены, грязь на хэбэ (так в армии форму звали – от слова «хлопчатобумажный») хоть ножом срезай, а постирать некогда – загоняли. Он, да Аркаша (Аркашу по паспорту Толиком звали, да как-то приклеилось к нему – Аркаша, да Аркаша) рекордсмены по нарядам на кухню, свои люди на посудомойке. Аркаша как-то с дуру пожаловался на стариков ротному, и очередную порцию нарядов получил: нарушил субординацию – надо было сначала к взводному обращаться! А кого волнует, что тот вторую неделю в запое и на службу не выходит? Получай сполна!