Сергей Шокарев – Катастрофа Московского царства (страница 46)

Письма эпохи Смуты полны беспокойства за судьбу близких, заботы и горестей по поводу безвременной их смерти.

Неизвестный автор письма допытывался у священника села Халдеева Василия Дмитриевича о судьбе родных:

Живы ли, или по грехом моим пришло на них разорение которое <…> пришли хоть одну строчку, или словом прикажи, подлинно живы ль, или побиты? (14 мая 1609 года).

Троицкий слуга Григорий Рязанов из осажденного монастыря писал отцу:

А пожалуешь, государь, похочешь ведати про матушка и про брата Дементея и про Максима, и мы по сю грамотку еще жива <…> а впредь, государь, отчаяли своего живота, ажидаем смерти… Да Божья, государь, воля сталося, за умножения греха ради, Окулины в животе не стало и дочери моей Мавры (июль 1609 года).

Сергий Фомин, тяжело раненный при обороне Троице-Сергиевой обители, сообщал матери о том, что при смерти был пострижен в монахи, но «обмокся»:

Государыне моей матушке Марье Офонасьевой вскормленник твой и работник твоего великова жалованья, сынишка твой старец Сергиеща Фомин много Бога молит и челом бьет.

Новоявленный старец адресовал свои благословения всей семье, в том числе «посестре моей Нениле Семеновной з детми моими», то есть бывшей жене (3 июля 1609 года). Мы не знаем, написал ли Сергий отдельное письмо Нениле, несомненно, ошарашенной таким поворотом событий, но мать он просил: «А вы живите, матушка, с Ненилою смирененка, а Любимушка, Бога ради, берегите до меня». Любимушка – это, конечно, сын Любим.

Сын боярский Афанасий Аристов, застрявший в Нижнем Новгороде из‐за мятежей, называл жену «солнышком» и надеялся ее увидеть, «как аж даст Бог, дорога поочиститца». В свое отсутствие Афанасий Федорович наказывал жене «не токма, что рухлядь, хоти и дворишка продай, чтоб тебе з голоду не умереть», и призывал, как только появится кто-то из родственников, ехать в деревню (декабрь 1609 – январь 1610 года).

Служивший Лжедмитрию II сын боярский Федор Копнин беспокоился за мать и просил гетмана Я. П. Сапегу послать «пана доброго» за его матерью в Переяславль-Залесский и взять ее ко двору «царицы» Марины Юрьевны. Повод для такой просьбы был веским: «Потому, что я, холоп государев, в Переславле и в иных городех о царской службе радею и матушка б моя в конец не погибла» (декабрь 1609 года)[32]. Помог ли матери Копнина Сапега – неизвестно, но матери боярина и князя Д. Т. Трубецкого гетман оказал помощь. Князь Дмитрий Тимофеевич рассыпался в благодарностях Сапеге за то, что тот его «пожаловал», послал для охраны матушки вместе с его собственными людьми еще десять «панов» (ноябрь 1608 года).

Другой сановник, И. И. Годунов, просил Сапегу дать провожатых его жене Ирине Никитичне (сестре патриарха Филарета) «для бережения» «от литвы» – «до Суздаля, от Суздаля до Троицы, а от Троицы до тебе» (10 марта 1610 года).

Беспокойство И. И. Годунова было оправданно. Дочь его родича, Н. В. Годунова, попала в плен к А. Лисовскому, и за нее пришлось вступиться самому Лжедмитрию II. «Ведомо нам чинилось, что пан Александр Лисовский держит у себя околничего нашего Микитину дочь Васильевича Годунова и ее позорит не по отчеству», – писал «царь» гетману Сапеге. И далее распоряжался:

Как к тебе ся наша грамота придет, и тебе б пану Олександру Лисовскому окольничего нашего Микитину дочь Васильевича Годунова велел (так в документе. – С. Ш.) отдать тому человеку, хто к тебе с сей нашей грамотой приедет (март 1610 года).

Такая же трагическая история произошла с сестрой подьячего Гаврилы Отлипаева. Лжедмитрий II сообщал тому же Сапеге, что ему бил челом подьячий о том, что «взята де в полон на Костроме девка Олисафа, и ныне она в твоем полку у пана Шюмского». За «радение и службу» Отлипаева самозванец велел вернуть ему сестру (март 1609 года).

Сексуальное насилие, сопровождающее все войны, было широко распространено и в Смутное время. «Приещают, государь, к нам ратные люди литовские и татары и руские люди бьют, государь, и мучат, и животы грабят и жены бесчестят», – жаловались крестьяне деревни Наумовой в уезде Александровой Слободы (октябрь 1608 года). «…И женишек наших и дочеришек емлют на постелю силою и позорят, а иные девки и жонки, со страсти, по лесом, в нынешнюю зимнюю пору от служи померли», – обличали «государевых» ратных людей крестьяне села Иркова Кинельского стана (Переяславского уезда) и просили у Лжедмитрия II пристава для защиты (ноябрь 1608 года). Тушинцы насиловали женщин, захватывали и «отвозили» «таборы», о чем свидетельствуют другие такие же челобитные крестьян Замосковного края.

Не одни тушинцы, но и казаки освободительного подмосковного ополчения насиловали попавших к ним в плен женщин. Московские бояре обвиняли казаков в том, что они

грабят и розбивают и невинную кровь крестьянскую проливают, и насилуют православных крестьян, боярынь и простых жен емлют на блуд, и нетленных девиц растлевают насильством мучительским.

Правда, в своих обличениях бояре доходили до обвинений казаков в том, что они «с жонками и з девками беззаконно на святых иконах спят», что вряд ли соответствовало действительности.

Порядки, бытовавшие в «таборах», участники гражданской войны переносили на мирную территорию. 25 января 1610 года помещик новгородской Водской пятины Увар Борков вместе с толпой соучастников напал на свадебный поезд. Нападавшие были пьяны. С «литовским» кличем «хапай-хапай!», «рубай-рубай!» Борков с товарищами набросились на участников свадьбы, избили жениха, холопа Ивана Дылдина, и захватили невесту Акулину. Борков напялил на себя свадебный убор невесты «и нарядился девкою». Помещик-разбойник «держал ея у собя на постели» два месяца и «збил» «со двора» только тогда, когда его самого поймал «выбойщик» Матвей Ржевский. «Выбойщик» ведал отправкой служилых людей на военную службу, а Увар Борков незадолго до этого дезертировал из армии князя М. В. Скопина-Шуйского.

Об этом эксцессе известно из челобитной сына боярского, хозяина несчастного Ивана Дылдина. Этот помещик (имя его не сохранилось) также перечислял, что Борков захватил у жениха и невесты «на грабеже» «однорядку лазореву», «кафтан заячей с поддею подзеленою», «шапку лисью под сукном», женскую одежду – «опашен черленой», «ферези заечьи под зенденью под лазоревою», жемчужное ожерелье, сапоги, да двух лошадей, – всего на 33 рубля с полтиной.

Война стимулировала сексуальное насилие, но не была его причиной. Такие трагедии происходили и в мирное время. Незадолго до Смуты, в 1593 году, дьяк Афанасий Демьянов ездил в составе посольства в Крым, где выкупал «полонянников» за счет казны. Над одной из пленниц, женой дворянина С. Лихарева, Демьянов «поругался», «держал ее у себя на постеле насильством». За поруганную честь жены Лихареву было выплачено из «животов» Демьянова 25 рублей и взят штраф со старшего посла, князя М. А. Щербатова, еще 25 рублей. Вероятно, за то, что не вмешался в ситуацию.

Преступления на сексуальной почве не ограничивались насилием. Документы Смутного времени упоминают о распространении «блядьни» (проституции) и «блуда» (незаконного сожительства).

Так, в июле 1612 года был обнаружен публичный дом в Новгороде, в подызбице дома портного мастера Федора, где жил Денис Сапожник. У этого Дениса жили «воровские жонки», к которым ходили «для бледни» шведские солдаты и другие, чаще всего «незнаемые» люди. Впрочем, один из клиентов был опознан. Им оказался поп Федор.

«Блудное» сожительство рязанского дворянина Якова Хирина с «рабой» Ульянкой привело к серьезным последствиям и долгому разбирательству. Еще в 1597 году рязанский епископ Митрофан попытался навести порядок в этом деле. По его приказу епископские служки захватили Якова Хирина в Переяславле-Рязанском, посадили «в смирения на цепь» и били на правеже, стремясь заставить жениться на «рабе». Хирин выдержал побои и пожаловался патриарху Иову, который велел поступить с рязанским дворянином по апостольским правилам: Якова отпустить, рабу освободить, а если есть дети, заставить помещика дать им «наделок».

Дети, как оказалось, были: Артемий и Михаил. В 1609 году, после смерти Якова, убитого татарами, они захватили его вотчину («жребий», то есть часть деревни Зименки Тюшевские). Произошел конфликт между сыновьями Ульянки и другими представителями рода Хириных. Старший, Артемий, желая защитить себя от нападений родственников, затеял с ними тяжбу, обвиняя их «в бесчестии». При этом главная претензия Андрея Васильевича Хирина (двоюродного племянника Якова Васильевича) состояла отнюдь не в том, что Артюшка и Михалка «прижиты» без венца, но в том, что сыновья (и две дочери, Авдотья и Пелагея) были детьми не Якова Хирина, а конюха Васьки Шулиста. Таким образом, Артюшка и Михалка становились не просто «выблетками», но еще и самозванцами. По челобитью Артемия весной 1610 года было начато дело, но, видимо, из‐за низложения Василия Шуйского оно заглохло.

Бурные события Смуты содействовали авантюре лже-Хириных. Им удалось «поверстаться» по Рязани, закрепив за собой вотчину Якова, отчество Яковлевичи и фамилию Хирины. Но жизнь сыновей Ульянки оказалась недолгой: оба погибли в Смуту. Артемия «зарезали у жонки», а Михаила убили казаки. Вотчина Якова Хирина перешла к сыну Артемия Венедикту. История завершилась в 1627–1628 годах, когда двоюродный (Иван Афанасьевич) и родной (Ковыла Иванович) племянники Я. В. Хирина били челом на Венедикта и его зятя Федора Воронопаева и сумели отсудить вотчину.