Сергей Шкенев – Цесаревич Вася (страница 23)
— Если бы можно было решить проблему норвежских браконьеров при помощи пистолетов, — грустно вздохнул Хрущёв. — С ними и пулемёты не всегда справляются!
Василий хотел посоветовал ставить на рыболовецкие суда ракетные установки, но вспомнил, что их сняли с вооружения ещё при Николае Первом в связи с развитием нарезной ствольной артиллерии. Когда-то ракета была самым дальнобойным оружием, но теперь проигрывала пушкам по всем параметрам, включая дальность, точность, и вес взрывчатого вещества. Если Никите Сергеевичу очень нужно, он сам догадается обратиться на склады, а если не найдёт ничего подходящего, то оплатит разработку новых образцов. Чего-нибудь вроде реактивных снарядов времён Великой Отечественной войны, которой, дай бог, в этом мире не будет.
— Друзья мои, — объявил император., - прошу всех за стол, где мы поднимем бокалы за сегодняшнего именинника, моего сына и наследника Василия Иосифовича. И ещё об одном прошу — пусть для всех он ещё немного побудет обычным гимназистом Василием Красным. Совсем немного, до первомайского весеннего бала в Гатчине.
Гости с пониманием покивали, и поспешили к столу, накрытому в соответствии со знаменитой рекомендацией ректора Московской медицинской академии профессора Булгакова. В предисловии к очередному переизданию книги Елены Молоховец «О вкусной и здоровой пище» Михаил Афанасьевич писал: — «Холодными закусками и супом закусывают только недорезанные жандармерией республиканцы. Каждый уважающий себя человек оперирует закусками горячими».
После шестнадцатого тоста Василий перестал реагировать на окружающую действительность, и вернулся из путешествия в себя только с началом музыкальных поздравлений. И тут выяснилось, что у Красного великолепный слух, болезненно реагирующий на фальшивые ноты. Вдруг захотелось зарядить один из подаренных бароном Хрущёвым пистолетов, и опробовать точность на Анастасе Ивановиче Микояне, исполняющем алябьевского «Соловья» под аккомпанемент усевшегося за белый салонный «Штайнгребер» барона Кагановича.
— Вам тоже тяжко это слушать, Василий Иосифович? — незаметно подошедший Поликарпов дотронулся до плеча Красного. — Его Императорское Величество намекнул мне на новую и перспективную работу, связанную с нашим прошлым разговором. Где мы можем это обсудить в тишине и покое?
— В библиотеке, — кивнул Василий, и поднялся из-за стола.
К сожалению, этим он привлёк внимание императрицы Татьяны Николаевны, громко объявившей:
— А вы знаете, господа, Василий неплохо поёт. Уже в пятилетнем возрасте он исполнял арию Евгения Онегина! Вася, спой нам что-нибудь. Вася, ну пожалуйста, сегодня же твой день.
— Пой, Вася, пой! — поддержали матушку младшие сёстры.
Красный беспомощно огляделся по сторонам в поисках поддержки и понял, что похож на поверженного гладиатора, обречённо взирающего на указывающие вниз большие пальцы зрителей Колизея. Прошёл к роялю, сел, и опустил руки на клавиши, вспоминая, умеет ли он вообще играть. Пальцы независимо от желания выдали незнакомую музыку, и в голове внезапно возникли слова ещё не написанной ни в этом, ни в том мире песни. Наверное магия сыграла такую шутку, подключив Василия к единому информационному пространству, где нет разделения на прошлое и будущее.
Вася тоже растворился. Растворился в музыке и в песне, и не заметил внезапно обрушившуюся тишину, в которой оглушительно громко потрескивали горящие в камине поленья. А когда отзвучала последняя нота, наваждение разрушил негромкий голос генерала Дзержинского:
— Господа, напомните мне завтра, чтобы я арестовал Утёсова.
— За что, Феликс Эдмундович? — спросил кто-то.
— За чуждый нам джаз.
А где-то вне времени и пространства похмельные мойры пытались разобраться в запутавшихся нитях человеческих судеб. И так пробовали, и этак, но всё безуспешно.
И вот самая старшая из них устало махнула рукой:
— Да и хрен с ними, девки, и так сойдёт. Нас же всё равно никто не проверяет, наматывайте как есть.
Глава 9
Глава 9
Утром Василий собирался в гимназию, и перебирал в памяти события вчерашнего вечера, плавно перешедшего в сегодняшнюю ночь. После выступления виновника торжества музыкальная часть праздника как-то быстро сошла на нет, но разговоры об искусстве не прекратились. Барон Хрущёв-Кольский клятвенно пообещал Феликсу Эдмундовичу список художников-абстракционистов, по его мнению гораздо более чуждых, чем какой-то там пошлый джаз.
Под шумок удалось смыться в библиотеку, чтобы обсудить с Поликарповым перспективы развития летательных аппаратов тяжелее воздуха без применения дорогих и сложных в производстве антигравитационных пластин. Николай Николаевич получил несколько эскизов и пообещал подумать о переходе конструкторского бюро на новую тему, но настоял на подключении к работе специалистов из Центрального Института Гидродинамики.
— Поговорю с Жуковским, он как раз заканчивает строительство новой аэродинамической трубы для продувки дирижаблей в натуральную величину.
— Разве их продувают? — удивился Красный.
— А как же иначе? Вон англичане утверждают, что опытный глаз правильные пропорции без всяких приспособлений видит, и что? Наши дирижабли до ста пятидесяти километров в час разгоняются при форсировании двигателей, а у них уже на сотне куски обшивки отваливаются.
Для окончательного решения вопроса, в том числе и финансового, договорились встретиться в ближайшее воскресенье. Василий очень надеялся, что к тому времени у него будет обещанный, но так и не подаренный завод в Нижнем Новгороде. А потом Николая Николаевича позвали на совещание к императору. Оно, кстати, до сих пор не закончилось.
Красный оглядел себя в зеркале, улыбнулся сияющему орденами отражению, и отправился завтракать. В столовой его уже ждали одноклассницы, заночевавшие в гостевых комнатах. Гимназическую форму, скорее всего, им доставили фельдъегерями. Девочки выглядели не выспавшимися и недовольными.
— Ты, Вася, хоть и высочество, но гад, — сказала Вера Столыпина, поливая смородиновым вареньем тост с маслом. — Как есть гад ползучий.
— Это почему?
— Потому что раньше нам не пел.
— А когда? Если мне не изменяет память, а она мне точно не изменяет, кое-кто до драки с Яшкой Бронштейном меня в упор не видел.
— Мы были молодыми и глупыми, — ответила Верочка. — Но потом стали взрослыми и умными, а ты всё равно не пел.
— Каюсь и готов понести наказание.
— Вот! — победно улыбнулась Вера. — И в наказание перед гимназией возьмёшь нас под руки у всех на виду.
— Но позволь уточнить, вас трое, а у меня всего две руки.
— Не позволим! — Катя Орджоникидзе сосредоточенно разглядывала ломтик сыра, будто пыталась найти в нём смысл жизни, и на Красного не смотрела. — Лиза наказана, поэтому пойдёт одна.
— За что наказана?
— Она провела с тобой две ночи, а мы только… Ой, я же не в том смысле!
— Поздно, ты тоже лишаешься почётного права быть рядом с героем, — захихикала Вера. — Василий, твой сегодняшний день принадлежат мне без остатка. Не благодари!
— Думается, после сегодняшнего дня я буду жалеть, что не родился персидским принцем.
— Хочешь завести гарем?
— Именно так. Запер бы там вас троих, а сам на войну ускакал. На белом коне, как полагается.
— Персия сейчас ни с кем не воюет.
— Тоже мне, проблема. Ради такого случая можно и объявить войну.
— Кому?
— Да хоть тому же Китаю.
Слова Василия о войне с Китаем стали пророческими, правда сам он об этом пока не знал.
От ближней дачи до гимназии их довёз лимузин Столыпиных, но Верочке не удалось получить свой кусочек славы — из соображений конспирации Красный попросил водителя высадить его у трамвайной остановки. Усатый кондуктор с уважением посмотрел на погоны подпоручика запаса, оценил юный возраст, и от пятачка за проезд категорически отказался. Наверное он из ветеранов прошлой войны, и почти такие же мальчишки водили его в атаку на немецкие или французские траншеи, удерживая энергетический щит часто ценой собственной жизни. Это сейчас офицер запаса вроде как полублагородие, но случись война, и белый просвет погона изменит цвет, а серебро звёздочек сменится золотом. И в бой, где подпоручики живут от трёх до пяти дней.
Вася не знал, что этот усатый кондуктор завтра наденет потёртый мундир с полным георгиевским бантом, выпьет для храбрости рюмку хлебного вина, и позвонит своему бывшему ротному, ныне достигшему больших высот:
— Константин Константинович, ты как-то обмолвился, будто в твоей дивизии фельдфебелей недочёт. Меня возьмёшь?
— Семён Михайлович, ты же говорил, что навоевался досыта, — удивился собеседник на другом конце провода. — Сказал, что на триста лет вперёд наелся.
— Видать ошибался. Так мне приходить?
— Будь дома, Семён Михайлович, я за тобой машину пришлю.