Сергей Шкенев – Николай Негодник (страница 47)

Старик печально улыбнулся:

— А сейчас разве не так? Впрочем, когда-то и я шел по этому пути.

— Читал. А мне это зачем? Повторять ошибки только потому, что создан по образу и подобию твоему?

— Да что ты цепляешься к этой фразе? На ней свет клином сошелся? Я дал гораздо больше — свободу выбора и свободу воли. А что до ошибок… ты совершаешь не мои, свои. Без всякого познания добра и зла.

Хм… будто не знаю, что не безупречен. Но зачем тыкать носом, пусть и во сне?

— И какие же ошибки?

— Сам посмотри, — старик показал рукой на поле. — Видишь тропинку?

— И чего? Тропинка как тропинка.

— Но ведь ты шел не по прямой, хотя цель была блага и светла. Это я про себя, если не понял.

Ну что за манера говорить притчами?

— Но не топтать же колосья? Чужой труд нужно уважать.

— А мой?

— Это как?

— Ты идешь по моему полю с мечом в руке… Пусть даже не всегда сам рубишь… Но я тоже старался.

— Создавая сорняки?

— Даже огурец когда-то был простой лианой в джунглях.

— Пока человек не додумался ее сожрать?

— И не только ее.

— Тогда о чем переживать? Сам только что говорил о свободе воли. Да, хлебное поле мне дороже сорняков, и что? Борюсь, как могу. И еще… совсем недавно кое-кто передал, что вмешиваться в мои дела не собирается. Не так ли?

— Люблю людей за неисправимый оптимизм.

— И?

— Тебе правильно передали. Да и встретиться захотел исключительно из любопытства — посмотреть, изменился ли ты за эти тысячелетия.

— Я вроде помладше… Мы были знакомы?

— Конечно. Удивлен?

— Нет, это же сон.

— Ага, он самый. А ты все тот же — наивный, немного глупый…

— А чего это?

— В хорошем смысле слова, да… И такой же упертый — весь в меня. Кстати, узнаешь место? Здесь будет стоять твой дом.

— Когда?

— Потом. И сейчас. Мы вне времени, но и внутри его. Дом уже построен, и шелестит листвой дубок у его крыльца.

— И я смогу вернуться?

— В любой момент.

— Но Орда… И румийцы опять же… А тут еще Орден…

— Тебе решать. Всегда и везде — только тебе. Свобода.

— Тогда потерплю чуток.

— Я так и думал. И надеялся, честно сказать. А будет трудно — приходи, поговорим. Ко мне в гости не бывает опозданий.

— Благодарю.

— Да не за что, это же сон. А яблоко все же захвати с собой, пригодится».

Глава 20

Уже десятый день продолжалась вялая осада Алатыря, и Никифор, принявший командование гарнизоном, привык просыпаться под пищальную пальбу и грохот пушек, всех трех. Обступившие город кочевники с упорством, достойным лучшего применения, долбились в стены, а если по правде, так и вовсе до них никак не добрались. Несколько приступов отбили силами караульных, не созывая народ на стены. Даже немного неловко получилось — хотели погеройствовать, а тут… Будто вор сунулся ночью в чужое окошко, а хозяин с печи швырнул полено ему в морду. Разбил вдребезги, да снова захрапел, разве что почесался недовольно да на другой бок перевернулся.

Ленивая война, одним словом. Хотя нужно отдать должное барыгам — они как раз старались всерьез. Вот только обслугу осадных машин и камнеметов кочевники расстреливали еще издали, а сбруя их лошадей по утрам часто оказывалась съеденной кем-то неизвестным, оставлявшим только следы острых мелких зубов. И стрелы сожрали, которыми степняки задумали было беспокоить жителей Алатыря по ночам. Впрочем, постоянные взрывы на минных полях и так не давали нормально выспаться.

В это утро на площади перед церковью архангела Гавриила приземлился Змей Горыныч, летавший к князю Николаю с отчетом о состоянии дел в осажденном городе, и привез известие о великой победе на Трезве. Заодно и прихватил, кроме самого нужного, кое-чего полезное из питьевых запасов — такое событие просто необходимо достойно отпраздновать, а то капризная удача, улыбнувшаяся на этот раз, обидится и отвернется, показав выпуклую часть спины.

Годзилку уже освободили от поклажи, когда подошел Никифор:

— Здорово, Горыныч.

— Привет, чо.

— Раненых отвез?

— Ага, обоих. Патронов вот еще прихватил обратным рейсом. От Патриарха благословение привез и просьбу проявить милосердие к барыгам.

— Почто такая мягкотелость? — Полковник, недавно запретивший добивать лежащих во рву степняков, с неодобрением покачал головой. — Вот ежели к побежденным… Но, обычно, горе им!

— Вопрос времени.

— Оно у нас есть?

— Сколько угодно. Пету-хан на серьезный приступ не пойдет, ожидает вестей от Глорхи-нойона, а сам в коленках слабоват. Вот только передавать те вести некому, а если кто случайно уцелел, то не думаю, что поспешит к своему повелителю… Жить-то любому охота.

— Согласен. А князь с войском сюда собирается?

Годзилка хмыкнул и почесал когтем нос:

— Не-а, грузятся на лодьи, хотят перекрыть дорогу к южным княжествам.

— Вот бы хрен с ними…

— Ага, и я про это князю говорил. Нет, уперся, гуманист чертов.

— Понятно, — вздохнул Никифор. — Какие еще новости?

— Вроде бы ничего. Думаешь, за десять дней что-то изменится?

— Еще как. Совсем недавно и за сто лет столько событий не происходило, сколько сейчас за неделю. Заснешь вот так в княжестве, а проснешься утром, глядь, а уже империя, до границ которой и к старости не доскакать.

— Доскачешь, — успокоил Змей Горыныч. — И даже дальше доскачешь — у нас тут война с Царьградом намечается.

— Напугал ежа голой… хм… Пока они войско соберут, мы с тремя Пету-ханами разобраться успеем. Тем более, лето за середину перевалило, а грекосы зимой воевать не умеют, боятся афедрон застудить. Не те нынче румийцы стали, совсем не те.

— Это точно, — согласился Годзилка. — Вот, помнится… А-а-а, не важно… Сейчас Царьград только вяло отбивается от молодых и сильных, что постоянно откусывают от империи все новые куски.

— И мы в их числе.

— А как же иначе? Но знаешь… хотелось бы схарчить в одиночку. А чо делиться-то?

…Большой серый волк осторожно выглянул из-за куста шиповника и замер неподвижно. Потревоженные сороки на ближайших деревьях только было собрались поднять свой предательский стрекот, как зверь рыкнул на них тихонько и вполне человеческим жестом погрозил лапой. Длиннохвостые ябеды мгновенно заткнулись, так и не успев заверещать.