Сергей Шкенев – Николай Негодник (страница 42)

— А это кто Орду сзади подгоняет? — Николай передал бинокль Лешакову.

Дважды полковник вгляделся и пожал плечами:

— И я что-то не узнаю.

…За спинами удирающих барыгов горячили коней и злобного боевого козла довольно необычные воины. Впрочем, один был вполне обычным, только размахивал такой громадной булавой, что не каждому под силу. Остальные же в полном рыцарском доспехе, увешанные оружием с ног до головы и грязные, как черти. А может, и не так, потому что скачущий во главе отряда черт удивительно чистый, даже лысина блестит. Все это воинство на полном ходу громко ругалось на нескольких языках сразу и требовало остановиться для сражения, как подобает поганым косоглазым выродкам, поднявшим руку на святое. В качестве доказательства претензий рогатый предводитель на козле размахивал огурцом, из которого торчала стрела.

Вот только убегающие кочевники не понимали слов и останавливаться не хотели. А может быть, прекрасно понимали, но именно поэтому предпочитали легкую смерть под лешачьими танками задушевному разговору с сомнительным результатом. И какая разница, что в погоне всего три десятка человек и один черт? Осознание роковой ошибки не позволяло развернуть коней навстречу малочисленному отряду. Вот убивающим бревнам они бутылку вдребезги не разносили, потому существовала хоть какая-то надежда на снисхождение.

А его не было — четыре сотни машин успевали выпустить по три снаряда в минуту с дальнобойностью до километра и превратили поле перед собой в кровавое месиво. Двух десятков залпов хватило на то, чтобы от некогда грозной силы осталась единственная не впавшая в панику тысяча, стоящая плотным строем на недосягаемом расстоянии и ощетинившаяся копьями во все стороны. В нее и врубился преследующий врага отряд.

Лешаков решил бросить половину бойцов на подмогу и сам порывался вести их в пешем строю.

— Разреши, княже, — просил Хведор.

— Сдурел? Генеральское ли дело — дубиной махать?

— Генеральское? — не поверил своим ушам дважды полковник.

— Именно, — подтвердил князь. — Так что не гоже… Пусть Бахрята ведет. Думаешь, мне не хочется мечом помахать?

— Пошли вместе!

— Нет, я сказал.

Гордый оказанным доверием заместитель командира корпуса громко свистнул, и ровные колонны леших двинулись прямо через завал, постукивая в такт шагам дубинами по щитам. Валяющиеся хаотично бревна и раздавленные трупы не помешали. Привычные к лесным буреломам бойцы на последних метрах перешли на бег и с криком «Ухвьябу-у-у!» вступили в бой. Под ударами с двух сторон отборная тысяча Глорхи-нойона продержалась недолго — растаяла, будто снег на сковородке. А когда уже добивали последних, перед Бахрятой появился забрызганный кровью черт и бросил ему под ноги отрезанную голову барыгского полководца.

— Э, мужик, дай закурить! Тьфу ты… башку купи, а?

— А-а-а… а ты кто? — растерялся леший.

— Как это кто? Чертей ни разу не видел?

— Видел… когда виску пил. Но сейчас-то я ни капельки…

— Это все, друг мой, относительно, — философски заметил Глушата. — Есть упоение в бою.

— Но не до такой же степени упиваться?

— У настоящего героизма не должно быть степеней! — гордо вскинул голову рогоносец.

Пока Бахрята размышлял над глубоким смыслом этой фразы, на место соединения двух фронтов прибыл сам князь Николай с ученым котом на плече. Рыцари по команде маркиза отвлеклись от добивания раненых барыгов, обнажили головы и преклонили колена. Воевода Бартош при виде Верховного Главнокомандующего встал по стойке «смирно», подтянул живот да так и застыл, поедая начальство глазами.

Только Глушата лихо щелкнул копытами, вытянул хвост горизонтально земле и строевым шагом промаршировал к Шмелёву. Остановился за три уставных шага и отрапортовал:

— Государь, сводный отряд преследовал отступающего противника и вышел на соединение с основными силами! Потерь нет, трофеев почти нет, личный состав к бою готов и ждет дальнейших распоряжений!

Николай поблагодарил черта и доброжелательно улыбнулся.

— Вольно.

— Вольно! — продублировал Глушата.

Казимир Бартош позволил себе выпустить воздух из молодецки расправленной груди, но рыцари так и остались стоять на одном колене.

— Чего это они?

— Желают дать присягу прямо на поле боя, государь, — пояснил маркиз ди Мьянетта. — Предыдущую приносил я от имени всего отряда, но теперь, когда люди доказали право на личную клятву…

— Ага, понятно… — Шмелёв не стал откладывать процедуру и быстренько шлепнул каждого плашмя мечом по плечу. А потом обернулся к черту. — А ты?

Глушата побледнел:

— Я не могу присягать!

— Что значит, не могу? — Базека напустил на себя вид бывалого контрразведчика и с самым зловещим видом прошелся вокруг черта. Тот явственно ощутил пробежавший по спине холодок и затягивающуюся на шее удавку. — В мире нет таких крепостей, которые не смогли бы взять боль… а, это я уже Горынычу говорил. Ты шпион Ордена? Сознавайся, на кого работаешь?

— Нет, — поспешил оправдаться Глушата. — Мы, черти, просто обязаны по природе своей нарушать все данные клятвы. Вот как поклянусь, так обязательно предам.

— Зачем? — удивился кот. — Думаешь, что кто-то другой сможет предложить больше? А хочешь получать жалованье в сто раз выше моего?

— Хочу.

— И хоти на здоровье. Я за идею служу, не за деньги. Понял?

— Нет.

— Ну и дурак. Если верить законам математики, а им нет оснований не верить, при умножении ста на ноль тот самый ноль и получится. Тебе в кои-то веки выпадает возможность… это… выпадает, короче… Ну чо, согласен?

— А присягу?

Ученый кот сел на землю и устало подпер лапой голову:

— Ну как же тебе еще объяснить… Присягу принесешь, а вот нарушить ее не сможешь.

— Это почему?

— А потому что бесплатно чертям предавать не положено!

— А за деньги?

— Какие на хрен деньги? — Разозленный Базека вскочил и забегал кругами. — Если ты будешь получать ноль, то есть совсем ничего, то сколько бы тебе ни предложили, при умножении на ноль это превратится в тот же ноль. Вообще в ничего, понял? Или хочешь ишачить за просто так на чужого дядю?

— Погоди, — Глушата задумался и почесал лысину. — Так у князя я тоже…

— Почувствуйте разницу! — Кот широко улыбнулся. — Он-то уже своим будет, так что урона чертячьей чести здесь не вижу. Заплати налоги и спи спокойно, дорогой товарищ.

— Да, но с чего?

— Как это? А доля в трофеях? Частным предпринимательством еще можно подрабатывать или уроки давать. А хочешь, иди в сельское хозяйство — кое-какая животина и инструмент уже имеется.

— Боевыми вилами — навоз?

— Ачоа? Какое же гражданство без налогов?

Казимир Бартош стоял рядом и поспешил на выручку к другу:

— Не переживай так, чертушка, тут надысь ангел к князю прилетал, так и его, говорят, заставили за топтание неба заплатить, — зашептал он Глушате в ухо.

— Точно? — Черт скосил глаз на воеводу.

— Точнее не бывает. Над полем пролететь — двадцать серпянок, над деревней — сорок. А уж над городом — меньше чем за три крестовика не пускают. Дешевле какая-то экономика не дозволяет. Эх, и зловредная, слышал, баба…

Подбодренный свежей информацией рогоносец воспрянул духом. А на самом деле, чего он теряет? И, в конце концов, сколько можно терпеть тяжкий гнет румийских бесов? Набегами на них, кстати, и неплохую денежку заработать получится. И на налоги, и на кабак хватит. А ежели о перспективах задуматься и вспомнить рассказы стариков о дивной стране на востоке с огнедышащими вулканами и горячими гейзерами, то вообще неплохо вырисовывается. Точно, даешь национальную автономию!

— Согласен на тринадцать процентов подоходного!

Шмелёв и черта хлопнул по плечу, только прикинул в уме, как будет оправдываться перед Саввой. А со стороны леших послышался довольный и честный-честный голос Бахряты:

— Да ты что, маркиз, какой еще обоз? Не было никакого обоза! Вообще не было!

Глава 18

На опушке роскошной дубравы, еще недавно, а может, и по сию пору, священной рощи местной мордвы, была организована полевая церковь. Точнее, она задумывалась таковой, но из-за нехватки мест в лазаретах ее переоборудовали под госпиталь и операционную. С полотняных стен на лежащих раненых смотрели иконы нового письма, чистые и светлые. В отличие от объявленных еретическими произведений старых румийских мастеров. Да и не должен настоящий мастер рисовать так мрачно, что аж мурашки по спине пробегают от строгих и укоризненных взглядов. Пробегали, точнее сказать. Нынче по-другому… Вот маленькая Лёля на руках у матери — будущая святая покровительница семьи и любви улыбается посеченным вражескими саблями воинам и благословляет зажатым в крохотном кулачке букетом ромашек. Ярко-синие детские глаза — лучше всякого обезболивающего. И рядом воскресший Спаситель, веселый и сильный, как подобает человеку и сыну Божьему. Зачем грустить ему? Ведь впереди вечная жизнь и вечное Небо!

Но в шатрах лежали только тяжелые раненые. Все прочие просто ждали своей очереди на свежем воздухе, терпеливо сидя на теплой земле, а кто-то прохаживался, баюкая и укачивая туго спеленутую руку с пятнами крови на полотняной повязке. Их осматривали и оказывали первую помощь пятеро славельских лекарей и два десятка татинских священников, временно сменивших кадило на скальпель. Несколько лет уже в сан посвящали только бывших воинов, и кому как не им уметь вырезать застрявшие стрелы и зашивать рубленые раны. Нет высшей доблести, чем умея убивать — спасать! Сейчас тела, завтра души.