Сергей Шиленко – Искатель 22 (страница 16)

— Скажи мне, ты вела себя плохо?

Миниатюрная кошечка смущённо опустила голову, прижимая ушки, но в её движениях читалась откровенная покорность.

— М-м-м, — выдохнула она, признавая вину.

Я медленно, с нажимом провёл ногтями вдоль её позвоночника, заставив Сафиру судорожно выгнуться.

— Как думаешь, заслуживаешь ли ты за это наказания?

Большие оранжевые глаза в ответ вспыхнули диким голодным восторгом. Она лихорадочно закивала.

— М-м! М-м-м-м!

С предвкушающей ухмылкой я перехватил её поудобнее, уложив животом себе на колени. Первый шлепок прозвучал резко и гулко, заставив Сафиру подпрыгнуть и издать приглушённый визг. Я повторил движение ещё несколько раз, не позволяя себе сорваться в грубость. Это было наказание, но не месть.

Вокруг нас собрался остальной гарем. Девушки наблюдали напряжённо и внимательно, не вмешиваясь. Мия следила за порядком, Селина — за правилами, Мизини — за малейшими признаками того, что Сафире стало слишком тяжело. Их присутствие делало происходящее не тайной прихотью или игрой, а семейным решением, где каждый понимал свою ответственность.

Зара и Белла заняли места у изголовья, но не участвовали в наказании. Рядом с ними стояли вода, чистая ткань и всё, что могло понадобиться после.

Когда Сафира задрожала и перестала упрямо прятать лицо, я остановился. Грубость сменилась осторожными прикосновениями к плечам и спине, медленным поглаживанием, которое возвращало её из напряжения Она тяжело дышала, но не пыталась отстраниться. Наоборот — будто впервые за долгое время позволила себе быть слабой рядом со мной.

— Мы чертовски скучали по тебе, — честно признался я, глядя на её разрумянившееся личико. — И очень рады, что ты вернулась. Теперь ты будешь хорошей девочкой?

— М-м-м! — истово вскрикнула она сквозь кляп, яростно кивая так, что рыжие волосы разметались по лицу.

— Если так, ты получишь награду, — сказал я уже мягче. — Но только ту, которую сможешь принять без вреда для себя.

Сафира всхлипнула и потянулась ко мне всем телом. В её взгляде было столько отчаянной надежды, что у меня перехватило дыхание. Я убрал кляп ровно настолько, чтобы она могла говорить, и тихо спросил:

— Скажи сама. Ты здесь добровольно?

— Добровольно, — сорванным голосом выдохнула Сафира. — Я дома. Я ваша. Пожалуйста… не отпускайте меня снова.

— Хм, — я обвёл взглядом свой притихший гарем. — Давайте проголосуем. Сафира была хорошей девочкой и заслуживает достойной награды, или мне следует наказать её более сурово?

Кошечка судорожно всхлипнула и дёрнулась в путах. Её лицо сияло такой отчаянной надеждой, что стало ясно: она с радостью примет любой мой выбор, лишь бы я остался рядом и не отвернулся.

Быстрый подсчёт показал очевидное: мои любящие и невероятно сплочённые жёны единодушно проголосовали за то, чтобы щедро вознаградить ее. Спорить с ними я не собирался. Я легко, словно пушинку, подхватил миниатюрную кошечку на руки, закружив её в воздухе, и она впервые за весь вечер коротко, почти счастливо рассмеялась.

Одобрение гарема стало тем последним разрешением, которого я, сам того не осознавая, ждал. Мизини ещё раз напомнила сигналы, Селина сухо перечислила правила, а остальные девушки отступили, оставляя нам пространство. Они были рядом как семья и свидетели возвращения Сафиры, но дальше эта ночь принадлежала только нам двоим.

Я прижал Сафиру к себе, чувствуя, как она дрожит от ожидания. Впереди оставалась долгая ночь — горячая, опасно близкая к пределу, но теперь выстроенная на ясных правилах. Я не собирался отпускать её…

Я проснулся от тихого шороха.

Сафира пыталась сесть, но тут же поморщилась и схватилась за край простыни. Рыжие уши виновато прижались к голове, хвост замер, а взгляд скользнул в сторону так быстро, будто она заранее готовилась услышать новый упрёк.

— Не спеши, — сказал я, придерживая её за плечо. — Сначала вода. Потом разговор.

Она послушно кивнула.

Зара уже не спала. Она сидела у края кровати, собранная, спокойная и чуть хмурая. Лили принесла кувшин с водой и чистое полотенце. Белла молча подала Сафире мягкую рубаху. Сияна и Селина держались рядом с Мизини, но на этот раз без смешков и привычных поддразниваний. Все понимали: веселье закончилось. Теперь начиналась та часть примирения, без которой любое наказание превращается в пустую вспышку власти.

Сафира сделала несколько глотков, затем сжала чашку обеими руками.

— Я помню, что сказала вчера, — тихо произнесла она. — И помню, как злилась. Не на тебя одного. На всех. На себя тоже.

— Это уже честнее, — ответил я.

Она осторожно подняла на меня оранжевые глаза.

— Я боялась, что если стану неудобной, меня отодвинут. Что вы решите: с кошкой слишком много хлопот. Проще оставить её где-нибудь у тёплой стены и идти дальше.

В комнате стало ещё тише. Даже Сияна, обычно не способная долго молчать, опустила взгляд.

Я выдохнул и сел напротив Сафиры.

— Ты не вещь, Сафира. И не трофей, который можно поставить на полку, пока он не мешает. Ты часть семьи. Но именно поэтому твои поступки ранят сильнее. Когда чужой человек хлопает дверью — это неприятность. Когда свой исчезает в обиде и заставляет всех гадать, где кончается каприз, а где начинается настоящая беда — это уже удар по доверию.

Она судорожно сглотнула.

— Я хотела, чтобы вы испугались.

— Мы испугались, — сказала Лили неожиданно жёстко. — И это не было мило.

Белла положила руку ей на плечо, но не стала смягчать сказанное. Сафира вздрогнула, словно удар пришёлся точно туда, где было больнее всего.

— Я знаю, — прошептала она. — Теперь знаю.

— Тогда проговорим правила, — сказал я. — Чтобы в следующий раз никто не прятался за догадки.

Зара слегка кивнула, одобряя тон.

— Первое: если тебе страшно, обидно или кажется, что тебя не слышат, ты говоришь словами. Не побегом. Не провокацией. Не попыткой заставить всю семью бегать за тобой по следу.

Сафира кивнула.

— Второе: ты имеешь право злиться. И спорить со мной тоже. Но спор — это не война на уничтожение. Если уходишь остыть, говоришь, куда и на сколько.

— Да, — тихо сказала она.

— Третье: наказание не должно заменять разговор. Если я вмешиваюсь жёстко, то только затем, чтобы остановить разрушение, а не чтобы унизить тебя. После любого конфликта мы разбираем, что произошло. Вот как сейчас.

Сафира сжала чашку крепче.

— А если я сама прошу… чтобы ты остановил меня, когда я снова начинаю всё рушить?

В её голосе не было прежней игры. Только растерянность и попытка понять, где теперь проходит граница.

— Тогда ты всё равно остаёшься взрослой, разумной и ответственной, — ответил я.

Сафира долго молчала. Потом медленно кивнула.

— Значит, я не могу просто сказать «я плохая кошка» и ждать, что всё решится само.

— Не можешь, — подтвердил я. — Потому что ты не плохая. Ты испуганная, гордая, упрямая и иногда невыносимая. Но не плохая.

Уголок её губ дрогнул.

— Я люблю тебя, — сказала она почти беззвучно.

Я устало усмехнулся и протянул руку. Сафира сама подалась ближе, прижимаясь лбом к моему плечу.

— Моя маленькая заблудшая бродяга. Но теперь бродяга предупреждает, куда уходит. И возвращается не тогда, когда всех доведёт, а когда обещала.

Позади кто-то тихо фыркнул. Кажется, Селина. Но смех получился мягким, не злым. В нём было облегчение: напряжение наконец начало отпускать.

— Я прошу прощения, — сказала Сафира, не поднимая головы. — У тебя. У Зары. У Лили. У Беллы. У всех. Я хотела доказать, что меня нельзя бросить, и сама сделала всё, чтобы меня стало трудно удержать.

— Это уже ближе к правде, — сказала Зара. — Но прощение — не волшебная кнопка. Доверие придётся восстанавливать.

— Я понимаю.

— Нет, — мягко поправила её Белла. — Пока ты только услышала.

Сафира снова кивнула.

На ближайшие дни Сафира оставалась рядом с домом и не уходила одна без предупреждения. Если её снова накроет страхом или желанием всё разрушить до основания, она должна будет сказать об этом хотя бы одной из старших — Заре, Лили или Белле. Любая просьба о вмешательстве должна быть ясной, заранее понятной и обязательно заканчиваться разговором, а не молчаливым угадыванием.