Сергей Шемякин – Господа офицеры! Книга 2 (страница 40)

Г Л А В А 23

Он шёл как помешанный, ничего не соображая и еле переставляя ноги. Оглушённый, смятый человек, у которого кроме лютой ненависти в душе не осталось ничего. Его шатало. Глаза ничего не замечали. В голове стоял звон и крики:

— Не трогайте меня! Пустите! Пустите! Негодяи! ... Люди! Помогите! Помогите!!... — эти крики свой сестры, как и тянущиеся к ней пальцы с грязными обкусанными ногтями, срывающие гимназическое платье с извивающегося в отчаянной борьбе девичьего тела, он представлял себе настолько отчётливо, что хотелось выть и в бешеной злобе, выхватив шашку, рубить и крушить всё вокруг.

— Вы никак ошалели, поручик! — недовольно произнёс штабс-капитан, когда Пётр с размаху налетел на вывернувшегося из-за угла дроздовца. Хотел ещё что-то добавить, но встретившись с остекленевшим взглядом здоровенного пехотного поручика, только махнул рукой, и двинулся восвояси, обойдя качающуюся фигуру.

"Наверняка контуженный!", — подумал штабс-капитан, намётанным взглядом распознав по выцветшим чёрно-белым погонам и замызганной фуражке с вынутой пружиной, фронтовика.

Легкий мороз пощипывал уши и забирался под вытертую за годы боёв шинель. Но поручик этого не замечал, как не замечал и настороженных взглядов прохожих, торопившихся поскорее миновать этот сквер напротив контрразведки, с унылыми голыми деревьями и несколькими лавочками, припорошенными снегом. ...

Всё пошло прахом. Даже несказанная щедрость батальонного, давшего в предвиденье затишья отпуск на три дня, чтобы повидать в Екатеринодаре мать и сестру, обернулись не счастливым фартом, а злой бедой, ужалившей прямо в сердце. В их доме жили чужие люди, а из вещей остались лишь старый резной комод, да оленьи рога в прихожей.

Никто из беженцев, заселённых в дом городской управой, о семье Аженовых ничего не знал. Соседка же, к которой направился Петр, всплеснув руками, засуетилась, провела в комнату и усадила пить чай, долго не решаясь сообщить страшную весть, что его мать умерла ещё весной восемнадцатого.

— Не выдержало видно сердце у бедняжки, — всплакнула сердобольная старушка, — уж больно она убивалась по пропавшей в апреле Танечке. Все пороги обила у комиссаров. Но её только гнали отовсюду, и никто не хотел заниматься её горем. ...

— Ты не думай, Петя, — отняла она от глаз влажный платок, — похоронили её по-людски, даже батюшка отпел. ...Ну а Танечка сгинула. ... А когда красных выбили, ходили по городу слухи, что самые главные большевики многих девиц обесчестили, потом с собой увели или убили, да спасёт Господь их невинные души, — суетливо перекрестилась хозяйка, хлопоча около неподвижно застывшего поручика.

Он не помнил, как выбрался от соседки. В висках стучало, грудь распирали рыдания, готовые вот-вот вырваться наружу. Наняв извозчика, поехал на кладбище.

Мать похоронили рядом с отцом, умершим от испанки четыре года назад. Он не заметил, сколько простоял неподвижно около слегка поржавевшей оградки. Время для него остановилось, в этом скорбном молчании двух, чуть склонившихся друг к другу крестов.

Руки стискивали сжатую в комок фуражку, а колючий февральский ветер норовил запорошить волосы жёсткой крупой, превращая двадцатипятилетнего поручика в неподвижно застывшего седого старца.

Стряхнув с головы снег и нахлобучив фуражку, Петр отыскал кладбищенского сторожа.

— Ты уж присмотри, уважаемый за могилкой Аженовых, — дал он старику царский пяти рублёвик, — третья в правом ряду. ... Может и не придётся больше побывать..., — чуть слышно прошептал он последнюю фразу.

— Вы не сомлевайтесь, ваше благородие! Всё сделаю! Как снег сойдёт и подправлю, и оградку подкрашу, — услужливо кланялся старик, пряча подальше золотую монетку.

— В контрразведку! — коротко бросил Пётр, терпеливо ожидавшему его у кладбищенских ворот извозчику. Тот молча кивнул, тронул вожжи и лошадка не спеша покатила пролётку, понуро вышагивая по стылой, чуть припорошенной снегом земле.

Г Л А В А 24

— По вашему делу мы навели справки, — посмотрел на него усталый ротмистр с ввалившимися от недосыпания глазами, делая приглашающий жест.

— Это оказалось не сложно, — продолжил он, когда Аженов опустился на предложенный стул. — Но известия мало утешительны. Мужайтесь, господин поручик! — с ноткой сочувствия в голосе открыл ротмистр толстую папку. — Этим вопросом занималась Особая комиссия по расследованию злодеяний большевиков. Дело номер восемнадцать. Вот, ознакомьтесь, пожалуйста, — вынув из папки, протянул он один из документов Аженову.

Пётр обречённо взял протянутую бумагу, затрепетавшую в его дрогнувшей руке и начал медленно вчитываться в текст:

АКТ РАССЛЕДОВАНИЯ

О социализации девушек и женщин в гор. Екатеринодаре по мандатам Советской власти. *

В г. Екатеринодаре большевики весною 1918 года издали декрет, напечатанный в "Известиях Совета" и расклеенный на столбах, согласно коему девицы в возрасте от 16 до 25 лет подлежали "социализации", причём желающим воспользоваться этим декретом надлежало обращаться в надлежащие революционные учреждения. Инициатором этой социализации был комиссар по внутренним делам — еврей Бронштейн. Он же выдавал и "мандаты" на эту "социализацию". Такие же мандаты выдавал подчинённый ему начальник большевистского конного отряда Кобзырев, главнокомандующий Иващев, а равно и другие советские власти. Мандаты выдавались как на имя красноармейцев, так и на имя советских начальствующих лиц, — напр., на имя Карасеева, коменданта дворца, в коем проживал Бронштейн.

*Документ приведён с некоторыми сокращениями.

Образец мандата:

МАНДАТ

Предъявителю сего товарищу Карасееву предоставляется право социализировать в городе Екатеринодаре 10 душ девиц возрастом от 16-ти до 20-ти лет на кого укажет товарищ Карасееев.

Главком Иващев

Место печати.

На основании таких мандатов красноармейцами было схвачено больше 60 девушек — молодых и красивых, главным образом из буржуазии и учениц местных учебных заведений. Некоторые из них были схвачены во время устроенной красноармейцами в Городском Саду облавы, причём четыре из них подверглись изнасилованию там же, в одном из домиков. Другие были отведены в числе 25 душ во дворец Войскового Атамана к Бронштейну, а остальные в "Старокоммерческую" гостиницу к Кобзыреву и в гостиницу "Бристоль" к матросам, где и подверглись изнасилованию. Некоторые из арестованных были засим освобождены— так была освобождена девушка, изнасилованная начальником большевистской уголовно-розыскной милиции Прокофьевым, другие же были уведены уходившими отрядами красноармейцев, и судьба их осталась невыясненной. Наконец, некоторые, после различного рода жестоких истязаний, были убиты и выброшены в реки Кубань и Карасунь. Так, напр., ученица 5-го класса одной из екатеринодарских гимназий подвергалась изнасилованию в течение двенадцати суток целою группой красноармейцев, затем большевики привязали её к дереву и жгли огнём и, наконец, расстреляли.

Фамилии потерпевших лиц не опубликовываются по понятным основаниям.

Настоящий материал добыт Особой Комиссией с соблюдением требований Устава Уголовного Судопроизводства.

Составлен 25 июня 1919 г

в г. Екатеринодаре.

Пётр отложил трясущимися руками страшный документ.

— Ну, а моя сестра, что с ней? — прохрипел он, пытаясь расстегнуть ворот гимнастёрки, железным кольцом перехватившим шею. Пальцы его не слушались, и он рванул так, что посыпались пуговицы.

— У вас больше нет сестры, — глухо сказал ротмистр, пряча глаза. Наклонившись он достал из тумбы стола бутылку самогона. Налил гранёный стакан и пододвинул его Аженову:

— Выпейте, поручик. Станет легче!

Себе плеснул в кружку и, опрокинув махом, грохнул об стол:

— Сволочи! ... Мразь краснопузая!

Г Л А В А 25

Небольшая ростепель в конце января 1920 года сменилась жгучими морозами. Донской корпус генерала Павлова отбросил красных за Дон и Маныч, а добровольцы остановили наступление большевиков на ростовском фронте. После этого наступила короткая передышка.

— Вы как раз вовремя вернулись, Петр Николаевич! Получена директива об общем наступлении, — встретил Аженова батальонный. — Как съездили, кстати? Как семья? — заметив хмурый вид поручика, почёл своим долгом поинтересоваться подполковник.

— Нет больше семьи, Василий Степанович. ... Мать умерла, с сестру... большевики..., — глухо выдавил Аженов, стиснув зубы, чтобы не зарычать.

... Через сутки он уже шёл в цепи, получив в обозе винтовку и заменив фуражку папахой.

Видно было метров на двадцать. Дальше всё скрывалось в снежной коловерти. Ветер завывал не переставая, облепляя фигуры снегом. Руки в перчатках коченели. Только спине, на которой болтался тощий сидор было тепло. Добротный брезент оказался не по зубам февральской вьюге, распоясавшейся по безлесым донским степям.

— Ну держись, сволочь! — еле сдерживал своё нетерпение поручик, вминая сапогами глубокий снег. Чуть согнутые руки привычно сжимали цевьё и шейку приклада, отведя жало штыка на полкорпуса влево, почти не чувствуя веса винтовки. ...

Призванный прапорщиком ещё в пятнадцатом, Аженов вдоволь хлебнул на германском, пока фронт совсем не развалился, имея в тому времени Георгия, "клюкву" на шашку и чин поручика.