Сергей Шаргунов – Книга без фотографий (страница 1)
Сергей Александрович Шаргунов
Книга без фотографий
© Шаргунов С. А.
© ООО «Издательство АСТ»
От рассказчика
Эта книга написана в 2010-м, тридцатилетним. Путешествие по призрачным отражениям… Ранний мемуар.
Зачем? Разобраться в себе, понять время, угадать будущее.
Жизнь сына священника, родившегося на советском закате, подростка и юноши девяностых и нулевых, совсем нетипичная, а в чем-то неотделимая от происходившего тогда, от страстей, надежд и заблуждений времени.
Опустошенный альбом. Кошка, прыгнув на бумажный снимок, выбила лапой половину класса, рыжебородый автоматчик в чеченских предгорьях забрал флешку из фотоаппарата, кто-то свистнул мобильник в придорожном северном кабаке, но всё как будто бы осталось в памяти.
Как будто бы.
Память сродни литературе – неверная капризная рассказчица, искажающая реальность.
С тех пор прошла целая жизнь, и всё же ничего не хочется исправлять и дописывать – еже писах, писах – хотя случилось ещё немало крутых поворотов.
Это книга предчувствий, счастливых и трагических, сбывшихся и сбывающихся, по которой, наверное, можно гадать о судьбе: своей и не только.
Книга живет дальше, за пределами корешка, и, с тревогой вглядываясь в будущее, остается верить в литературу, а значит, и в то, что впереди – письменное продолжение.
Тайный альбом
Фотографии не оставляют человека. Всю жизнь и после смерти. Кладбище – фотоальбом. Множество лиц, как правило, торжественных и приветливых. Едва ли в момент, когда срабатывала вспышка, люди думали о том, куда пойдут их снимки. А эти улыбки! Фамилия, годы жизни и спокойное, верящее в бессмертие лицо. Вокруг жужжание мух, растения, другие лица, тоже не знающие, что они – маски, за которыми бесчинствует распад.
Как-то, идя широким московским кладбищем, я встретил соседа по лестничной площадке. Почувствовав на себе взгляд, повернул голову влево и столкнулся глаза в глаза с Иваном Фроловичем Соковым из 110-й квартиры. Праздничный, в генеральской форме. Фотография красовалась на черном, отполированном мраморе: солнце отражалось, слепя. «Вот мы и встретились опять, – подумал я. – Случайная встреча – всё равно что в толпе, где-нибудь в метро…»
Но и до рождения нас фотографируют.
Вспоминаю: Аня пришла от врачей с большим пластиковым листом, на котором замерли диковинные светотени.
– Это он! – воскликнула она.
Это был наш сын, внутриутробный плод, будущий Ванечка.
Жизнь моя начиналась, когда фотография ценилась высоко. Отдельные чародеи-любители в комнатах без света проявляли пленку, что вызывало у детей зависть и благоговение. Первые лет семь жизни я снят только черно-белым. Потом шли уже цветные фото, хотя и бумажные. После двадцати пяти – почти все электронные, в изрядном количестве.
Я верю в тайну фотографии, еще не разгаданную.
Космические снимки позволяют видеть внутренние слои земли. По фотографии человека можно определить его недуг. Над фотографиями колдуют: привораживают и наводят порчу. Едва ли с частым успехом, но есть злая забава, укорененная в народе: поганить вражью фотку. Теперь, вероятно, это колдовство облегчают возможности фотошопа.
Одна тетка, в сельмаге торгующая, простодушно поделилась:
– У меня моих карточек целая куча. В ночь на воскресенье сяду у плиты, разглаживаю их, все глажу и глажу, и в огонь бросаю. А чтоб молодеть! Чтоб морщинки мои уходили… – Она кокетливо засмеялась.
Фотографий нынче лавина, как и видеороликов, мир ими заполнен, мир помешан на съемке. Но тревожиться о снимках старомодно. Они слишком легко возникают и утратили цену. Пожалуй, фотографии остались в двадцатом веке, и все больше становятся мусором…
Фотографий у меня мало. Не собираю и не храню. А это и неважно. То и дело я возвращаюсь к событиям и людям, фотографически отпечатавшимся в мозгу. И книга эта, наверное, еще продолжится.
Иногда мне кажется, что все мои фотографии, утраченные, отсутствующие и несбывшиеся, где-то хранятся. Когда-нибудь их предъявят.
Может быть, когда выхода уже не будет (на ближайшей войне или в старческой постели), я увижу этот альбом своей жизни, торопливо и безжалостно пролистываемый.
И вот тогда пойму какую-то главную тайну, изумленно ахну и облегченно ослепну в смерть.
Мое советское детство
Осень 93-го. Я убежал из дома на баррикады. Здесь – бедняки и не только, и единственный лозунг, который подхватывают все с готовностью: «Советский Союз!»
Я стою на площади у большого белого здания, словно бы слепленного из пара и дыма, и вокруг – в мороси и дыму – переминается Русь Уходящая. Любовь и боль доверчивых лиц, резкие взмахи рук, размытые плакатики. Горячий свет поражения исходит от красных флагов.
– Сааавейский Сааюз!.. – катится крик, волна за волной.
– Сааавейский Сааюз!.. – отчаянно и яро хрипит, поет, стенает и стонет вся площадь.
Рядом со мной старушка. Ветхая и зябкая, она не скандирует, а протяжно скулит имя своей Родины…
С далекого балкона нам обещают скорый приход сюда – в туман и дым – верных присяге воинских частей…
В детстве я не любил Советский Союз, не мог любить, так был воспитан.
Но в тринадцать лет, когда Союз уже погиб, я, следуя порыву, прибежал на площадь отверженных, которые, крича что есть силы, вызывали дух его…
…Читать я научился раньше, чем писать. Брал душистые книги с ткаными обложками без заглавий, в домашних, доморощенных переплетах. Открывал, видел загадочно-мутные черно-белые картинки, перерисовывал буквы. Бывало, буква изгибалась, как огонек свечи: плохой ксерокс. Книги влекли своей запретностью. Жития святых, убитых большевиками, собранные в Америке монахиней Таисией. Так постепенно я стал читать.
Мне было четыре года, мама позвала ужинать. Папа с нашим гостем, рыжебородым дядей Сашей, шли на кухню по узкому коридору, я следом.
– Нужно будет забрать книги… – бубнил гость, и вдруг они остановились как вкопанные, потому что отец резко схватил его за локоть.
– Книги? – спросил он каменным голосом. – Какие книги?
Секунда, обмен взглядами. Дядя Саша оторвался от пола и в легком прыжке пальцами коснулся низкого коридорного потолка. И выпалил:
– Детские! – с радостью и ужасом.
Затем, в странном, бесшумном танце приближаясь к кухне, они оба вытянули правые руки с указательными пальцами, возбужденно устремленными в угол подоконника, где скромно зеленел телефонный аппарат.
На пороге кухни я забежал, просочился вперед, рискуя быть растоптанным, и мне запомнились эти пальцы, пронзившие теплый сытный воздух.
Я помню сцену так, будто наблюдал ее минуту назад. Все разыгралось стремительно, но столь ярко, что я мгновенно загорелся карнавалом.
Бросившись к телефону, я сорвал трубку и, ликуя, закричал:
– Книги! Книги! Книги!
Мама уронила сковороду, папа выдрал штепсель из розетки и отвесил обжигающий шлепок, а гость, схватив меня, заплакавшего, за локоток хищным движением, наставил светлые сухие глазищи и зашелестел с присвистом из рыжей бороды:
– Ты хочешь, чтобы папу посадили? У тебя не будет папы…
Спустя какие-то годы я узнал, что отец, будучи священником, владел подпольным маленьким типографским станком, спрятанным в избе под Рязанью. Там несколько посвященных, включая гостя, печатали книги: молитвенники и жития святых (в основном – новомучеников, включая последнюю царскую семью) по образцам, присланным из города Джорданвилля, штат Нью-Йорк.
И дальше эти миссионерские книги путешествовали по России. Случись утечка, я стал бы сыном узника. Телефон – главное орудие прослушки, считали подпольщики. Он живой. Он слушает даже с трубкой, положенной на рычаг. «Книга, книги» – были те ключевые сладкие и колючие слова, которые говорить не следовало.
Мне было пять, когда в Киеве арестовали мужа знакомой нашей семьи Ирины. Она приходила к нам с дочкой Ксенией. Серенькая, пугливая, зашуганная девочка с большими серьезными глазами. Ее папу посадили за книгу. Он барабанил на печатной машинке, и якобы в прослушиваемую через телефон квартиру пришли с обыском на этот звон клавиш.
В шесть лет я тоже принялся за книгу. Не потому, что хотел отправиться за решетку, – просто запретность манила. Я нарисовал разных священников, и монахов, и архиереев, пострадавших за времена советской власти. Эту книгу с неумелыми детскими каракулями и бородатыми лицами в колпаках клобуков у меня изъяли родители. Я длинную тетрадь не хотел им отдавать, прятал в пододеяльник, но они ее нашли и унесли. С кухни долетел запах жженой бумаги. Они опасались.
Но я продолжал рисовать и писать протестные памфлеты и запретные жития. А однажды, заигравшись в страх, решил уничтожить горку только что нарисованного и исписанного – это была репетиция на случай, если в квартиру начнет ломиться обыск. Я придумал не жечь, а затопить листы. Сгреб их и уложил в игрушечную ванночку, туда же зачем-то поместил свою фотографию из времени, которого я не помню: грудного и блаженного меня окунает в купель блаженный и седовласый отец Николай Ситников. Я почему-то подумал, что этот снимок тоже улика. Сложив листы и снимок, я залил их водой, краска расплылась, и вскоре запретное стало цветной бумажной кашей. Родители заметили пропажу фотографии, но что с ней стало, так и не узнали.
А потом, словно в остросюжетном «Кортике» Рыбакова (я исполнял роль мальчика-бяки, сына контрреволюционного попа), к нам в квартиру вселились останки последней царской фамилии. Расстрелянных отрыл среди уральских болот один литератор и часть схоронил у священника.