Сергей Шаповалов – И умереть мы обещали (страница 9)

– Возьми. Я уеду скоро. Оно пылиться будет в шкафу. А тебе без ружья как в лес ходить?

– Так оно же деньжищ стоит немерено, – все удивлялся Федор. Глаза его растеряно бегали то на меня, то на туляка, то на Степана.

– Бери, дурень, – гаркнул Степан, – коли барин говорит, то говорит – дело. Как ты нонче без ружжа будешь?

– Да я…Я вам дичи настреляю к ужину…, – он не знал, как благодарить. Лицо его засияло детским счастьем.

– Прощай, – я повернулся и зашагал к усадьбе налегке.

Глава третья

В доме стояла тишина. Свечи потушены. Лакеи спали. Я скинул тулуп в прихожей и поднялся к себе. Усталость внезапно навалилась на плечи. Хотелось упасть в кровать, прямо не раздеваясь, и уснуть. Наверное, так бы и сделал, но вдруг заметил, как из щели под дверью кабинета пробивается желтая светлая полоска.

Я приоткрыл тяжелую дубовую створку. Папенька сидел за столом, точно так, же, как у себя в кабинете, в Петербурге. Вокруг стопки бумаг, перья, чернильницы. Он поднял глаза, увидел меня и резко встал.

– Слава богу! Куда ты пропал?

– Разве Зигфрид Карлович тебе не доложил?

– Доложил. На охоту, говорит, ушел. Ночью тебя нет. Я уже хотел всех на поиски поднять. Зигфрид успокоил, сказал, что ты со Степаном ушел и с каким-то бывалым охотником, который лес, как свою хату знает.

– Так и есть.

– Ну, и как охота? – Немного успокоился отец.

Я пожал плечами:

– Медведя-шатуна завалили.

– Медведя? – глаза у отца округлились от удивления – Шутишь?

– Нет, – просто ответил я, как будто медведя убить – обычное дело.

– А шкура где?

– Федор потом принесет.

– Какой Федор?

– Березкин, охотник здешний.

– А где же вы ночевали?

– В лесу. Да ты не беспокойся. Там у Федора сторожка есть.

Отец быстро подошел, взял меня за плечи и заглянул в лицо.

– Что-то я тебя совсем не узнаю. Случилось что?

– Да что со мной могло случиться? – через силу улыбнулся я. – Живой. Руки – вот. Ноги – целы. Устал немного.

–Ты как будто повзрослел сразу лет на пять. Нет, не внешне… Голос другой и манера речи совсем не мальчишеская.

– Папенька, это я, Александр, – натянуто рассмеялся. – Ну, о чем ты?

– Ох и ароматы от тебя идут, – усмехнулся отец и вновь сел за бумаги. – Костром пахнет, табаком… Курил что ли?

– Один раз затянуться попробовал. Думал, горло сгорит.

– Ну, да, ладно. Ступай, отдохни. Охотник.

Я взялся за ручку двери.

– Постой, – отец вновь внимательно оглядел меня. – Зигфрид сказал, что ты взял дорогое ружье. Обратно поставил?

– Нет. Я его отдал Федору, – честно признался я.

Отец не сразу понял, что я сказал.

– Как? Почему? Отдал попользоваться?

– Нет. Совсем отдал.

– Объясни, – потребовал родитель. – Ты знаешь, что оно делалось под заказ и стоит очень дорого.

– У Федора сломался затвор на старом ружье. Я ему отдал туляка. Он охотник и должен иметь исправное.

– Но, постой. Разве нельзя ему было дать какое-нибудь другое, попроще?

– Послушайте, папенька, – я подошел ближе. – Это ружье несколько лет пылилось в оружейной. Из него ни разу не стреляли. Поставь я его в шкаф, оно бы еще пылилось до скончания века. Ни я, ни вы, никто другой охоту не жалует. Федор же не просто развлекается – это его ремесло. Мало того, он деревню охраняет. Вот нынче медведь-шатун по лесу шлялся. А если бы к людям вышел? Беды не миновать. Завтра волки в окрестности объявятся, а мужики все на дальней делянке лес валят. Вся надежда на Федора, а у него хорошего ружья нет.

Я говорил спокойно, но твердо, как раньше не говорил никогда. Да будь я неделю назад, да даже вчера уличен в неправедном поступке, стоял бы с опущенными глазами, сопел и оправдывался. Но теперь я был уверен в своей правоте. Отец глядел на меня с открытым ртом. В руке он держал перо, с кончика сорвалась капля и испачкала какие-то важные бумаги. Он поздно это заметил, стал искать промокашку.

– Не понимаю, почему ты не хочешь идти в дипломатический корпус? – сказал он, стараясь вывести кляксу. – У тебя явный талант убеждать.

Я ничего не ответил. Вышел из кабинета и остановился в нерешительности. Что-то спать расхотелось. И душно было в доме. Истопник явно перестарался. Я спустился вниз. Буфетчик проснулся и звенел посудой в столовой.

– Изволите что-нибудь подать? – спросил он.

– Сварите, пожалуйста, кофе, – попросил я и направился к выходу.

На дворе хорошо. Светлело. Мороз бодрил и пробирал до костей.

– Барин, тулупчик накинули бы. Простудитесь. – Мимо проходил Степан, неся на плече попоны. Он сбросил их на снег, и вынул из кармана трубку, намереваясь закурить.

– А ты чего не спишь? Не устал разве? – удивился я.

–Тю, – сплюнул он. – С чего уставать. По лесу прогулялись, да я в сторожке выспался. Мне ж не привыкать. Вот, сейчас покурю и делами займусь…

– Степан, расчади и мне, – попросил я.

– Пожалуйте.

Я протянул ему генеральскую трубку, которую теперь вечно таскал с собой. Он набил ее табачком. По-солдатски присыпал сверху порохом, чиркнул кремнем.

Я затянулся едким дымом, еле сдерживая кашель. Рот заполнила горечь.

– И все же, наденьте тулупчик, – посоветовал Степан, поднял попоны и зашагал к конюшне.

Я не чувствовал холода. Стоял, широко расставив ноги, и попыхивал трубкой, представляя себя адмиралом на палубе фрегата. Но моря не было. Перед глазами унылый зимний пейзаж: серое небо без намека на солнышко, заснеженная деревня. А дальше черный лес.

Вдруг пришла мысль: а вот, если бы я был помещиком? Жил бы в этой усадьбе. Летом пил чай с вареньем на веранде, долгими зимними вечерами читал в мягком кресле у камина. Осенью на охоту с псарней выезжал. Ездил бы на собрание местного дворянства и, возможно, стал председателем этого собрания. Заботился о крестьянах, и наблюдал за перестройкой дома. Жена была бы какая-нибудь веснушчатая дочка соседа, обязательно красивая и пухленькая, а как же иначе? Детей штук шесть-семь. Псарню бы держал из породистых борзых. Иногда, раз в три года совершал бы вояж в Европу на воды… Есть, наверное, в этом какая-то прелесть… Но откуда-то из глубины души поднялся протест. Да как я могу предать мечту? А как же море, как же вой ветра в парусах, дальние страны?.. Нет! Я отогнал от себя видения спокойной сельской жизни. Ни за какие коврижки!

Вдруг заметил на дороге черные точки. Они быстро приближались и вскоре превратились во всадников на сильных выхоленных англизированных лошадях. Конные въехали в ворота. По выправке – военные. Первый всадник, в длинном плаще, подбитом мехом. На голове лисий треух. Сидит гордо. Взгляд внимательный. Точно – офицер. И второй за ним такой же. Двое отставших в форме рядовых уланов, денщики, наверное. Офицер подъехал вплотную ко мне, с удивлением осмотрел с ног до головы, усмехнулся сквозь закрученные усы, увидев трубку. Как-то лихо соскочил с коня. Не как все нормальные люди сходят, перенося ногу сзади, а наоборот, перекинув ее спереди, чуть ли не через голову животного. Он оказался передо мной. Невысокий, крепкий, с гордым взглядом. Спросил добродушным хрипловатым голосом:

– С кем имею честь?

– Александр Очаров, – растерянно представился я.

Он как-то сразу расцвел: темно-карие глаза засияли, полные губы под закрученными усами разъехались в улыбке.

– Племянник! Вот это – да! Дай-ка разгляжу тебя получше! – Он схватил меня за плечи. – Орел! Прошу прощения, – вдруг вспомнил он, что еще не представился. – Поручик Литовского полка, Василий Очаров. Ну, что вытаращился?

– А я вас представлял другим, – ляпнул я.

– Каким? Старым, седым, хмурым? – рассмеялся он. – Я только из полка. Пришло письмо: с батюшкой плохо. Вот, сразу на коня, и сюда. Непогода еще застала. Пришлось в Новгороде пережидать. Как батюшка? Поправляется?

– Какой? – глупо спросил я. – Мой?