Сергей Шаповалов – Горячий декабрь (страница 9)

– Господа, о каком заговоре вы толкуете? – усмехнулся Адлерберг. – У любого заговора должен быть предводитель, которому нужна власть. А кто нынче в России готов стать царём и открыть новую династию? Что за ерунду вы обсуждаете!

– Действительно, – согласился Бенкендорф. – Дело тут в другом. Россия в последние годы прошла тяжёлую войну. Армия огромная. В мирное время ей заняться нечем, а содержать её приходится. Казна не справляется. Да и интенданты, честно сказать, приворовывают. Куда деть стольких солдат? Попробовал граф Аракчеев военные поселения организовать, да что-то не совсем гладко дела пошли. И офицеров нынче много из бедных дворян. Кроме службы – им и приткнуться некуда. Ждать повышения в звании – долго. А боевые действия сейчас не ведём. Вот, молодые люди и сетуют: ни чинов, ни наград, ни денег….

– Меня сегодня, как раз, пригласили в круг офицеров, – вспомнил Денгоф.

– Кто же?

– Некий капитан Якубович.

– Известная личность, – мрачно усмехнулся Бенкендорф. – Поосторожнее с ним. Он недавно с Кавказа прибыл. Видели повязку на голове? Ему черкесская пуля в лоб попала. Рана не заживает уже долгие месяцы. Здесь в госпитале, я слышал, ему осколок кости извлекли из головы. Другой бы скончался давно, а Якубовичу только мозги слегка сдвинуло. От него всякого можно ожидать. Я его частенько встречал у графа Милорадовича. Отчего они сошлись – не пойму. Милорадовичу уже за полтину перевалило, а Якубовичу едва за тридцать, если не ошибаюсь. А где состоится встреча?

– На квартире некого Рылеева, в доме Российско-Американской компании.

– Вот, так, так! – Бенкендорф удивлённо покачал головой. – Лихо вы действуете. Как вам удалось затесаться в их круг? Ах, понимаю! Вы же специалист в этом деле. Так вот, Рылеев: поэт – вольнодумец; молод; образован. Служил в Петербургской уголовной палате. Неплохо служил. Нынче управляет канцелярией Росийско-Американской компании. Он, тут, знаете, однажды шуму наделал. Оду написал сатирическую в журнале «Невский зритель». Якобы – перевод. Но любой поймёт, что то сочинение был памфлет на Аракчеева. Граф Аракчеев, конечно, сделал вид, что не понял, кому оно посвящено, однако Рылеев уязвил, так уязвил:

Надменный временщик, и подлый и коварный,

Монарха хитрый льстец и друг неблагодарный,

Неистовый тиран родной страны своей,

Взнесённый в важный сан пронырствами злодей!

– Процитировал Бенкендорф.

– Я бы хотел вас попросить кое о чем, – сказал Денгоф.

– Что требуется?

– Мне нужны сведения об английских кораблях, прибывших в Петербург на этой неделе. Имена и фамилии пассажиров, цель визита и краткое описание внешности. Приметы особые какие-нибудь.

– Это не составит труда. Нынче навигация заканчивается, и английских судов не так много. Я, как комендант Васильевского острова, могу проводить вас в таможенную управу. Когда надо?

– Как можно скорее.

Опасный визит

Ничем не приметная, чёрная карета направлялась к Васильевскому Острову. Пара казённых лошадей уныло цокала тяжёлыми подковами по мёрзлым булыжникам мостовой. Кучер кутался в тулуп, лениво помахивая кнутом.

Караульные заступили в ночную смену. Возле полосатых будок горели костры. Ночь обещала быть морозной и ветреной. Нева набухала, сердито плескалась о гранит набережных.

– Как бы наводнения не началось, – с тревогой в голосе промолвил Бенкендорф, выглядывая в окошко кареты. – Вы не представляете, дорогой граф, что здесь творилось в прошлом году. Залило весь город. Дома плыли, словно корабли. Страху натерпелись,… Я сам чуть не погиб. С командой спасал людей на лодке, да лодка наша перевернулась. Повезло, что рядом шлюпки флотского экипажа спасением занимались. Меня чуть живого выловили.

– Страшно было? – спросил Денгоф.

Бенкендорф фыркнул. Страшно? Что за глупость! Разве боевой офицер знает слово страх? Но, подумав, ответил:

– Жутко. Темень непроглядная. Холод пронизывающий. Тебя в бездну тянет, а ты ничего поделать не можешь. Слова молитвы – и те не помнишь.

Дальше ехали молча. Вдруг, Бенкендорф вновь попытался завести беседу:

– А вы в Лондоне…, – осёкся, не зная, как продолжить.

– Хотели о сестре спросить? – догадался Денгоф. – Простите, но мы с Дарьей Христофоровной никогда не встречались. Сами понимаете, в целях безопасности. Действовали через посыльных. Да и направления деятельности у нас разные. Так, что, извините.

– Да… Конечно понимаю…. Просто…, – Он стукнул в отчаянии кулаком по колену. – Вы сегодня напомнили мне о Доротее, и какая-то тоска поднялась в душе. Я так давно её не видел.

– Вы её очень любили? Я имею в виду, как сестру?

– Конечно! Знаете, нас в семье было четверо детей. Мы с Константином старшие, вернее, я старший, а он на год шёл за мной. Дружили крепко, но и ссорились отчаянно. Потом шла Мария. Она, мягко сказать, не была красавицей, хотя – очень умна, добра. Но младшая Доротея – бес в юбке. Хитрая, коварная, но было у неё какое-то врождённое чувство справедливости… Амазонка – одним словом. Антиопа. Мы её с братом очень любили. Но, как не странно, боялись. Она иногда нам такие уроки давала, до сих пор уши краснеют.

– Расскажите, – попросил Денгоф.

Бенкендорф оживился, заёрзал на диванчике, усаживаясь поудобнее.

– Что бы такое вам поведать. А, хотя, вот – история! Были мы уже подростками. Мне пятнадцать, Константину четырнадцать, Дарье – вообще – двенадцать. Дело происходило под Рождество. Пригласил нас князь Барятин погостить в его имении под Смоленском. Сам он бездетный, инвалид к тому же. Под Измаилом его покалечило изрядно, потому и не женился. Но детей любил. Как мы к нему приедем, вечно нас баловал. И была у него страсть – коней разводить. Рысаки его ценились во всей округе. Так вот, наметилась охота. Решили волков отстрелять. Мы с Константином на охоте никогда не были. Загорелись. Нам ружья дали. Охотники дворовые учили нас заряжать. Константина в загонщики с псарями определили, а меня, как старшего, – в засаду. Вы не представляете, какое это счастье для мальчишки – впервые попасть на охоту, и сразу – в засаду. Я всю ночь не спал. Наставнику своему, Луке, надоел до чёртиков: хорош ли кремень в затворе? Хватит ли пороха в рожке? Пыжи не очень большие? А пуля пробьёт волку череп, если в лоб стрелять? Лука крепился, разъяснял, но в конце не выдержал. Сходите, говорит, на конюшню, проверьте коня своего. Да чтобы седло вам удобное подобрали и стремена по росту подтянули.

Пошёл я на конюшню. Помню, вошёл, как увидел рысака тёмного, лоснящегося, с огромными черными глазами, так влюбился в него сразу. Ноздри раздувает, а из них пар, как от змея Горыныча. Грудь широкая. Ноги стройные. Я таких коней отродясь не видывал. Спрашиваю у конюха: «Кому коня этого готовят». «Так, известно кому, – отвечает, – вам, барчук». «Мне?» Я чуть дар речи не потерял. «А то, – отвечает. – Барин больной, он на своей кобылке привык. Для батюшки вашего тоже конька спокойного подготовили. Братишке вашему недорослика крепкого. Братишка ваш сам маленький, так ему ещё с псарней по дебрям, да оврагам пробираться. А вам быстрая коняга нужна. До засады далече ехать. Вон, он какой! Как жар из печи. Быстрый – что ветер в поле».

Я весь воспылал от счастья. Сам попросился овса задать. А когда гладил упругую горячую шею коня, так был на девятом небе от счастья. Силой от него веяло неземной, свободой, отвагой…, – даже не знаю, как передать мои мальчишеские ощущения.

И, представляете, утром дом подняли. Суматоха. Псари кричат. Собаки лают. Кони ржут. Загонщики выехали первыми. Мужики из моей засады, уже верхом. Я быстро одеваюсь, хватаю ружье, накидываю ягдташ через плечо, выбегаю на двор.… А мне выводят какую-то пегую лошадь… Я ничего не понимаю. «А где мой конь? – спрашиваю у Луки. – Мне же готовили другого»… И тут вижу, как на моем красавце выезжает Дарья. Я к хозяину, к Барятину. «Позвольте, ваша светлость, – говорю, – но нам с сестрой коней перепутали». «Нет, – отвечает он. – Твоя сестра уж очень просила прокатиться на этом красавце. А ты сам знаешь, коль этот лисёнок что начнёт вымаливать – попробуй ей отказать». Я к отцу. Тот только пожал плечами: «Ты же в засаде будешь сидеть. Какая тебе разница». Как, какая разница? Не помню, чтобы я когда-нибудь так разозлился. Мне в тот миг показалось, будто нанесли смертельное оскорбление, унижение – ниже некуда. Я подошёл к сестре и сказал, что она поступила не честно, и обязана мне уступить моего коня. «Я не знала, – пожала она плечами. – Давай сегодня я на нем прокачусь, а завтра ты будешь им владеть». «Он тебя скинет. Он горячий», – пробовал я её запугать. «Ты же прекрасно знаешь, что я отлично держусь в седле, – парировала она. – Потом, я тоже хочу покататься на горячем коне. Он мне тоже нравиться. А я – твоя сестра, да ещё и младшая. Ты обязан по этим двум причинам, как брат и кавалер, мне уступить». Это меня вывело из себя окончательно. Наверное, не соображал, что говорю, но я злобно прошипел: «Если ты не уступишь мне коня, я больше никогда не назову тебя сестрой». Она побледнела, еле сдержала слезу. Нижнюю губу так прикусила, что чуть кровь не закапала. Но овладела собой. Она умела с детства подчинять себе волю. Тихо сказала: «Хорошо». Я подал ей руку, но она не обратила на мой жест внимания и спрыгнула на землю сама, при этом чуть не упала. Конюхи быстро переседлали наших лошадей. Я тогда летел по заснеженным лугам на своём красавчике быстрее ветра, однако, радости сильной не испытывал: душу глодала совесть за несправедливо нанесённую обиду сестре. Черт меня дёрнул за язык сказать такое!