Сергей Семипядный – Завтра были девяностые (страница 5)

Это продолжается неизвестно сколько времени. Я уже знаю, что нравлюсь ему... Кого-то он напоминает... Какого-то артиста или певца... Я замолкаю. Ему осталось лишь пожелать мне спокойной ночи и уйти... Он спускается на две ступеньки, разъединяющие нас. И гладит меня по голове. Мне кажется, я чувствую его насмешливый взгляд. У него всегда насмешливые глаза. Сейчас он скажет что-нибудь шутливое и уйдёт. Я дрожу, он, наверное, видит это. Если он поцелует меня, то у меня, вероятно, подогнутся ноги. Как когда-то – при первом в жизни поцелуе...

Он уже не может уйти. Его руки перебирают мои волосы, спускаются на голые плечи. Как хорошо, мелькает мысль, что я надела это платье! Слава тебе, мода десятых и последующих годов! Я закрываю глаза и поднимаю голову. Лицо его – рядом с моим, а руки всё быстрее скользят вдоль всего моего тела, задерживаясь на мгновение то на груди, то на талии и ниже... Я нахожу его губы...

Мы целуемся. Его руки, касаясь лишь внешних, физических форм организма, пленяют всё моё существо. И всюду желанными становятся эти руки, которых всего две и которых – мало…»

Арсов вспоминает Ирину Зелинку на фоне заключённых в вагоне пленников МПС. Да, конечно, она была похожа на возвращающуюся со свидания женщину. Именно – «похожа»… Эта несчастная женщина, сбивающая коленки перед кирпичиками рассыпавшегося в юности образа блестящего принца.

«Это был старый вокзал. Вообще здесь существуют только старые и новые вокзалы. В смысле времени возведения зданий этих вокзалов. Их тысячи, и старых, и новых, больших и маленьких, угнетающих липкой теснотой и относительно свободных, более или менее комфортабельных и – с покрытыми льдом жёлтого цвета низкотемпературными деревянными туалетами.

Каким бы совершенным ни был мозг, тем более человеческий, сохранить в памяти можно лишь внешние проявления вокзалов, сливающиеся в сознании в нечто общее, не столько портрет, сколько теневое отражение чего-то громоздкого. На человека, располагающего крайне ограниченными защитными возможностями, на органы его чувств обрушивается масса раздражающих факторов: мелькание обличий, буффонада голосов различных тембров, многообразие множества запахов – всё это просто выталкивает человека наружу. Среди ощущений человека, проведшего некоторое время на вокзале, преобладает ощущение нечистоты, подобное восприятию рукой сжимающей её потной ладони соплеменника.

И всё-таки эта парочка, сойдя с поезда, почувствовала себя то ли группой путешественников, то ли объединением туристов и принялась вертеть головами по сторонам. Это привело к тому, что самец ударился в узком дверном проходе об огромный чемодан, который несла крупная особь мужского пола, а самка оказалась в центральной луже монументального крыльца вокзала и раздражённо-кокетливо заповизгивала.

Их встретили двое. Однако к ним не подошли, а последовали за ними на расстоянии десяти – пятнадцати метров. Один, короткоторсный, длиннорукий и длинноногий, однако с увеличенной прочной мускульной структурой объёмной грудной клетки, быстро, но мягко ставя длинные узкие ступни и поглаживая усы прикрывающим половину лица движением клинообразной ладони, говорил:

- Понял, за кем мы идём? Он со своей бабой, но это даже лучше… Ну, меньше будет черепушкой по сторонам вертеть. И – осторожно. Покажешь уши, пеняй на себя. А он – кадр прожжённый, зевнёшь – купит сходу. Понял?

- Думаете, ожидает этого? – слегка уменьшаясь в росте, спросил бритолицый сорокашестиразмерный блондин с мизерным коэффициентом цефализации.

- Думаю, нет. Пока – по крайней мере. Но не исключено, что уже сегодня придётся его обезопасить. Всё. Вперёд! Я ухожу.

И ушёл. В сторону перрона. А блондин быстрыми шагами мелкогнущихся ног последовал за Арсовыми.

Арсовы и несколько десятков им подобных стояли на площади лицом к автобусной стоянке и терпеливо рассматривали «Икарусы», спрессованные вокруг диспетчерской в ядовито-жёлтый монолит. Лишь неуравновешенные, несдержанные люди, существа с ослабленным тормозным процессом, не могли сохранить малоподвижное состояние и энергично лавировали меж будущими пассажирами.

Случалось, из диспетчерской выходил какой-нибудь водитель, совершал неторопливый круиз вокруг своего автобуса, стуча ногой по колёсам, садился в кабину и, навалившись на руль, устремлял взгляд поверх голов будущих пассажиров в направлении, проследить которое было затруднительно.

Ожидавшие выхода на маршрут именно этого автобуса начинали примитивнейшим способом гипнотизировать водителя и, рано или поздно, добивались успеха. Реципиент встряхивал головой, несколько раз с усилием, но плавно разводил передние конечности в стороны и скоро пробуждал автобус к жизни. Большеглазое автосущество трогалось с места и, набрав скорость, увозило куда-то пустыми сидячие и стоячие места или – вдруг! – осаживало около изумлённой толпы.

В первый миг толпа подавалась назад, потом перестраивалась в боевой клин, на острие которого оказывались самые крепкие самцы, далее в сторону основания – наиболее мощные женщины, а за ними – те, кто не очень спешит. И начинался штурм, то есть заполнение методом вдавливания поскрипывавшего «Икаруса». Уровень активности некоторых желающих ехать достигает критической отметки, и целенаправленная эффективность их действий трансформируется в проявления бессмысленной агрессивности.

В автобусе, принявшем Арсовых, постоянно возникали конфликты локального характера. Нинель, недовольная тем, что не взяли такси, приняла участие в двух из них, непосредственно её коснувшихся. Арсов, убеждённый в том, что пассажиры конфликтуют из-за необоснованности претензий на личную исключительность, в течение всей поездки при наиболее резких воздействиях со стороны окружающих лишь сжимался или изгибался поудобнее, а когда дама, мысленно названная им «жирной свиньёй», обругала его хамом, улыбнулся и принёс свои извинения.

Оказалось, стремясь к смягчению эмоциональной напряжённости, он повторял один из самоприказов: «Я внутренне спокоен. Я легко владею собой. Я сильный и добрый. Я выше мелочей, всегда спокоен и уверен в себе. Мне приятно быть вежливым. Меня немного прижимают, поталкивают и потаптывают, но я спокоен. Я любуюсь заоконным пейзажем. Ещё каких-то десять минут, и я вздохну полной грудью».

2.

Они поднимались по лестнице пятиэтажного дома номер три по улице Пролетарской, когда взгляд Арсова наткнулся на безупречно отполированные хромовые сапоги, скользнул вверх и утонул во встречном взгляде светлолицего брюнета в форме старшего лейтенанта милиции или «поручика Алекса», как значится на подкладке его фуражки.

- Гражданин, не позволите задержать вас на минутку? – улыбается милиционер, хотя это не типично для стражей порядка. – Ты что, остолбенел? Вынь руку из кармана и дай её мне на секунду! Я верну.

- Привет, сторожевой пёс социализма! – Арсов протягивает руку для рукопожатия.

- Здравствуй, Мегрэ Холмсович Пуаро! Добрый день, Нинель! А вы, очевидно, ко мне?

- Потрясающе проницателен. Как догадался?

- Ну, знаешь, это ж время потребуется. Если, конечно, излагать всю цепь логических умозаключений. Что ж, посидите, кофейку испейте. Боюсь только, кофе на двадцать четыре часа не хватит.

- Дежуришь?

- Точно. Уж не родственник ли ты мисс Марпл? Дежурным по отделу. Период отпусков, что поделать. А ты подумал, хочу совершить субботний моциончик по окрестным пампасам?

- Очень мне надо твой кофе. К тебе могут привести лишь чисто деловые интересы. И обзаведись телефоном, наконец. Тащишься через весь город… - выговаривает институтскому товарищу своему Алексею Бегунку Максим Арсов, обрадованный известием, что тот сегодня дежурит. – На ближайшие сутки дислоцирую в твоём горотделишке штаб-квартиру. Если позволишь, конечно.

- Нинель, ты входишь в штаб этого нахала? Или продолжишь восхождение, чтобы поворковать с моей благоверной? – спрашивает Бегунок. Ему не терпится посмотреть на часы, однако, сдерживаясь, он поглядывает на уходящие вниз ступеньки.

- Нет-нет, зачем же! – воскликнула Нинель. – Суббота. Она же отдыхает, наверно. Прошвырнусь по магазинам.

- Да там делать нечего! Уж лучше – с нами. И сможешь наглядно проследить путь скатывающихся на подведомственный вашему брату эшафот элементов.

- Кстати, а почему на дежурство идешь к десяти? – спросил Арсов. Он давно наблюдает беспокойство Бегунка, однако не спешит брать на себя инициативу.

- А у нас в десять смена дежурств. Как Свирепый пришёл, так и осчастливил. Поспать любит старый бормотун. – Бегунок украдкой взглядывает на часы.

- Ну что ты мнёшься, винтик задрипанный? Беги на службу! – Арсов освобождает проход. – Опоздаешь – станешь бякой. У вас же, у чинуш, как говорится, дисциплина – залог уважения и почёта.

- Да я ж не понял, со мной вы или нет. Хотя… Ну, до автобуса – в любом случае…

Разговаривая, Бегунок улыбается очень часто. Оскаливается на какие-то мгновения, тотчас энергично стряхивает улыбку с лица и вновь оскаливается. Этот жизнерадостный экземплярчик без видимых симптомов каких-либо заболеваний, однако со следами перегонки табачного дёгтя на зубах, мог бы послужить материалом для исследования на тему: «Что знает о будущем человек, который не думает о смерти?»