Сергей Семенов – Собачий переулок (страница 63)

— Ну, уж если есть — так есть, а жалеть нечего. Правда, Борис?

— Мм-да, мм-да, Фея, правда…

Папа тщательно завернул свой хлеб в бумагу. Встал и говорит:

— Слава тебе, Господи, сытехонек сегодня.

А следом встаем и мы. Показываю Борису на свой живот и говорю с улыбкой во все лицо:

— Борь, у тебя тут полно? Сыт, наверное?..

— Ой, Феечка, сыт… А знаешь, нижняя-то корочка вкусная. Смотри, какая поджаристая.

— Ах ты, плут этакий! Ну, ладно, давай нижнюю корочку, а теперь все-таки уберем, а то все съедим.

— Да, да, Феечка, надо убрать.

Папа отяжелел совсем. Не раздеваясь, не сняв даже сапог, лежит на кровати, курит трубку и читает газету. Нет-нет и взглянет на нас поверх очков, и улыбнется ласково. Мы с Борисом забились в уголок. Без умолку трещим о маме и смеемся от сытости. Через полчаса-час вдруг чувствую, что опять голодна, страшно голодна. Сказать об этом Борису? — нехорошо. Папа завтра даст нотацию. «Вот, — скажет, — большая, не могла удержаться. Хоть бы Борис, — ему простительно»…

Решила, что Борису не скажу и не буду есть хлеба, а только пойду взгляну на кусок в шкафу.

Встала. Нарочно зевнула и иду. А Борис сразу:

— Ты куда?

— Сиди здесь, я сейчас приду.

Смотрит лукаво, улыбается и говорит:

— Ишь какая, и я пойду.

— Ах ты, дрянь мальчишка! Не проведешь. Ну, ладно, пойдем. Еще по кусочку.

Отрезала и говорю:

— Борь, а Борь, ну и дураки мы с тобою! Весь хлеб съедим.

— Ой, нет, Феечка, я думаю, что мы очень умные.

И еще лукавее поглядывает на меня.

— Ах ты, поросенок этакий! Пойдем скорее спать, а то все съедим.

— Пойдем, Феечка.

Борька захватил хлеб зубами и странно-лихорадочно за торопился. Раздевается, а хлеб все не выпускает из зубов. Спрашиваю его с удивлением:

— Ты что так торопишься?

— А знаешь, Феюшенька, я буду в постели лежать и есть хлеб. Правда, ведь хорошо? Лежишь и ешь, а он тебе прямо в горло идет.

Оба забрались под одеяло. Лежим и шепчемся. Хлеб откусываем маленькими кусочками. И вдруг замечаю, что Борис спит, а в руке у него недоеденный кусочек.

Доела и его кусочек. Уже стала засыпать, когда в другом углу заворочался, закряхтел отец. Приоткрыла засыпающий глаз, а папа, в одном белье, пробирается куда-то бесшумно. Господи, да куда же это он? Стало страшно.

И вдруг через открытую дверь вижу, что в столовой он направляется прямо к шкафу. Босые ноги шлепают. Ага! Скрипнула дверь шкафа… Ах, в тишине зазвенел уроненный нож. И за звоном в тишине раздалось:

— Ах, вроть твои на ноги! Дурень я этакий!

Успокоенная, юркнула под одеяло и рассмеялась без злорадства… Ага, и ты не выдержал! А еще нотации читал… Ах, папка, папка!

И в первый раз за все время видела сны. И утром даже могла их вспомнить совершенно отчетливо.

9 августа

Утром радостно рассказываю сны Борису:

— Представь, Боренька, давно уже не видела снов, а сегодня приснилось сразу два Сережи: наш Сережа и Сергей Френев. Как ты думаешь, что это значит?

Боря улыбается по-вчерашнему и говорит:

— Наверное, папа опять 18 фунтов хлеба принесет.

А потом подумал полминутки и добавил серьезно:

— Погоди, это я нарочно. Наверное, письмо будет от мамы или нашего Сережи, только не от твоего Сережки.

Я возмущена до глубины души, хотя и понимаю, что он шутит:

— Как ты смеешь так говорить? Он вовсе не Сережка, а Сережа… Сереженька Френев. Он… он будет командовать в Красной Армии…

Я чуть не сказала, что он будет генералом, да вспомнила, что у нас теперь нет генералов.

Борис и ухом не ведет. Подмигивает мне глазом и говорит примиряюще:

— Ну, ладно, пусть он там будет, а только, знаешь, давай сделаем тюрьку.

Сделали тюрьку и за тюрькой доели весь вчерашний хлеб. Проглотила последний кусок, и вдруг сделалось страшно:

— Боренька, милый, как будем завтра-то?

Боря тоже сидит грустный.

— Понимаешь, Фея, мне не верится, что у нас был вчера хлеб и что мы сейчас ели. Правда, не верится.

Сегодня у меня свободный день. На службу идти не надо. После самой тюрьки лежу на кровати. Боря сидит на балконе и греется на солнышке.

Вдруг он вбегает радостный и торжествующий. Размахивает письмом.

— Ну, что, я тебе не говорил разве? Смотри, письмо. И от нашего Сережи оно, а не от твоего Сережки. Смотри, смотри, на, читай скорей!

Выхватила письмо и в один миг распечатала. Да, от Сережи… Пробегаю глазами первые строчки, а Борис тянет за рукав:

— Читай, читай вслух.

— Да, да, слушай. Сережа в Чернигове…

Еще пробегу несколько строчек и потом говорю:

— Недавно был в командировке в Москве…

И вдруг я замолчала совсем.

— Фея, Фея, Феечка, чего ты молчишь?

— По-до-жди, Бо-рень-ка.

Господи, что это он пишет? Пишет, что в Москве заходил к Френеву. Перед Френевым лежало нераспечатанное письмо Катюши. Да, да, я знаю эту Катюшу! Это Катюша Ильина. Дальше, дальше… Письмо читали вместе, а Катюша пишет Френеву: «Сережа, я хочу, чтобы вы приехали в Петроград. Слышите: я хочу этого. А хотите вы меня поцеловать? Хотите? Признайтесь скорее»… Господи, что же это такое?

Слышу, что Боря теребит меня за рукав, а у меня в глазах потемнело и в сердце тонко колет. Бессильно опустилась на стул и сложила руки на коленях. Пальцы судорожно держат недочитанное письмо. Глаза попали на косые часы на стене. Который же час? Который час? Ничего не понимаю… Господи, Господи, что же это?

И вдруг опять сердце словно дернули за ниточку. Больно, больно. Так и стрельнуло. Сразу покатились слезы. Забилась на стуле как раненая. Потом опять услышала, что Боря тормошит за рукав.

— Фея, Феечка, что такое? Скажи, Фея, Феечка!

— Боря, Боренька! Сергей обманул меня! За что же, за что? Как обидно! Говорил, что вечно будет любить меня! Даже поцеловал в Вологде. И вот, и вот…

— Феечка, это неправда. Не может быть.