Сергей Семенов – Собачий переулок (страница 52)

Так и вздрогнула. Еще не ответила себе, чей же это голос, а сердце уже забилось, затрепетало как безумное.

— Мама, мама, мамочка, это я, Фея…

— Феечка, родная моя, здравствуй! Здравствуй, доченька…

Судорожно рыдаю у ней на шее. Ах, мама, мама, милая моя мамочка! И сквозь слезы чувствую, что мама встревожена.

— Ну, что ты, Господь с тобой? Феечка, родная моя доченька, что ты? Не плакать, а радоваться надо. Пойдем в комнату. Ну, пойдем, пойдем…

— Ах, мама, мамочка, как тяжело жить без вас. Я больше никогда не буду жить без вас, никогда, никогда…

— Ну, ну, успокойся, моя хорошая, бедная доченька. Все прошло, все. Садись-ка лучше покушай.

Господи, а на столе и творог в бочонке, и рыжики, и хлеб деревенский. И чай мама приготовила для меня. Ем за обе щеки, вперемежку со словами и слезами.

— Ой, мама, скупой какой, черствый он стал. Как тяжело жить без вас. Тонька ругается, ворчит на папу и на меня тоже. Я больше не буду жить без вас…

— …Ешь, ешь, моя хорошая…

— А папа еще овшивел. Это от голода ведь, мамочка?

— Да я уж видела. И ума не приложу, что это с ним сделалось? И нас-то с Борькой встретил: ровно бы и рад, ровно бы не рад, что мы приехали.

— Не рад, мамочка, не рад. А Борька спит разве? Экий, даже не дождался меня. А как папа-то вас встретил?

— Да так и встретил. Входим с Борькой, а Тоня дверь открывает. Ну, знаешь, сама… она тут сейчас — мама, мамочка, здравствуйте…

— А разве она не заплакала?

— Ну, какое там. Сказала только: «Наконец вы, мамочка, приехали… дождалась», и всего тут.

— Она, поди, вовсе и не дожидала.

— …Ну, так вот, слушай… Раздеваемся мы тут, а он выходит из комнаты. И так это ровно бы и рад, ровно бы и не рад… «А, — говорит, — мать приехала. Ну, здравствуй…» А у самого хоть бы где-нибудь на лице выразилось. А то ведь ничего. Уж больно обидно стало, доченька. Да виду не подала. Бог уж с ним!

Из маминых милых глаз текут слезы. Вскакиваю и обнимаю.

— Мамочка, не плачьте, не плачьте.

— Да больно уж обидно, доченька…

Господи, неужели мне еще придется и маму от него защищать? Я сама думала… А что, если он не спит и все слышит?

— Мамочка, а он спит?

— Давно уж дрыхнет.

Мама смешно-смешно махнула своей, словно обваренной, красной от стирки рукой и еще смешнее сморщила лицо. Сломался нос, и вся переносица в морщинах… Так и хочется поцеловать. И черненькие, старенькие бровки сломались. А рука у ней хоть красная, но красивая и маленькая. И пальцы тонкие, с подушечками на концах.

— Ой, мамочка, милая, и Шуру голодом морит. Он теперь в «Европейской» гостинице служит. Еще ни разу не был у нас.

— Ну, ладно, ладно, доченька. Теперь будет все хорошо. Раздевайся, ложись спать. Устала, поди…

— …А на службе скучно. Александр Андреич — ничего себе, а Зайцев — совсем дурак. Знаете, это его помощник. У меня только одна подруга там. Очень хорошая… Хлеба с маслом дает.

— Спи, спи, моя родная, Господь с тобой…

Мама крестит меня, целует в лоб, а я обхватываю ее мягкую, теплую шею руками.

— Мамочка, милая, как я счастлива теперь.

— Ну, ну, спи с Богом.

— А тут Николай Павлович приходил. Худой такой, бледный, с красными глазами, а хороший. Все говорит: учиться, учиться, Фея, надо…

— Он и всегда был хороший человек.

— И Френев мне писать будет… Вы не сердитесь, мамочка, что мы в Вологде с ним поцеловались. Только один раз, и то я сама захотела.

— Ну, ну, спи с Богом, устала ведь.

— А я скоро, послезавтра, получу первое жалованье. За пол месяца четыреста рублей. Вот папа-то рад будет. Он тут даже на зубной порошок не давал. Я вам буду все деньги отдавать. Не хочу, чтобы ему.

— Ох, дурочка ты моя. Все равно мне надо у него на расходы брать. Ну, спи, спи с Богом.

— Я, мамочка, его совсем больше не люблю, а вас еще больше люблю.

— Хорошо, хорошо, доченька.

— А разбудите меня завтра в восемь часов?

— Хорошо, хорошо, спи.

— И чай, мамочка, завтра будет?

— Ну как же, разве я провожу тебя без чаю?

— Спокойной ночи, мамочка.

— Спи, моя родная.

16 мая

Проснулась оттого, что Борька трясет за плечо и кричит в самое ухо:

— Феюша, Фея, Фея, Феюшка, вставай… Я ведь приехал… Ой, мама, Феюшка что-то мысит.

— Борька, милый!

— Наконец! Продрала зенки! Чего дрыхнешь? Ведь я приехал…

А сам, сияя своей рожицей, тянется с поцелуями.

— Ах, мамочка, самовар уже готов! Вот хорошо-то! За всю жизнь первый раз с чаем ухожу на службу.

Чай пью с хлебом. Не маленький кусочек, а ешь сколько хочешь. И с собой мама дает еще хлеба.

В канцелярию влетела бомбой. Сама чувствую, что на лице глупая во весь рот улыбка. Кричу так звонко, что сама удивляюсь:

— Здравствуйте, Елена Ильинишна…

— Здравствуйте, здравствуйте, золотце. Что это золотце так сияет сегодня?

— Ах, Елена Ильинишна, мама приехала.

— А, мама? Наверное, из деревни? Привезла чего-нибудь? Да?

— Да, да… Ничего особенного. Рыжиков в бочонке, творогу, масла немного, да еще сухарей…

— Сухарей. Вот золотце счастливое… Я очень люблю пить чай с сухарями.

— Ой, Елена Ильинишна, хотите, я вам завтра принесу?

— Ну, что вы, золотце, спасибо.

— Ей-богу, Елена Ильинишна, принесу.

— Нет, нет, что вы за глупости говорите.