Сергей Семенов – Собачий переулок (страница 27)

— Нет!

Она помолчала, точно обдумывала, повторила «нет» и села против него.

— Да, не нужен! Я тогда готова была любить тебя и, может быть, любила. По-настоящему. Точно из подвала на нарядную улицу вышла — такою жизнь показалась…

— Это любовь была! — прошептал Буров.

— Да, была! А ты что сделал? Ты увидел меня у Грузинского. Я лечилась. Я еще дрожала, я еще едва могла стоять на ногах. Ты проводил меня до дому, просил прийти… Руку поцеловал — так я вот тут у окна ночь сидела, на звезды смотрела, о тебе думала! А ты что сделал? Ты пришел на другой же день — с вином; больную, ошеломленную гипнозом, кого целование руки уже покоряло и заставляло не спать ночь, ты меня напоил, ты меня взял… Ну, так что тебе надо? — крикнула она. — Получил свое и убирайся! Не нужен ты мне, никто мне не нужен!

— Вера, ты любила меня!

— Пустое! Один намек на любовь…

— Вера, но мне невозможно жить без тебя…

— Какое мне дело до этого!

Он дышал тяжело и терялся от ее слов.

— А что мне делать?

— Твое дело уж, не мое!

Буров помолчал.

— Все то же, — отвернулся он, — все то же… Но надо кончать, надо кончать.

— Чем скорее, тем лучше!

— Как?

Он столкнулся с ее глазами и опустил свои.

— Очень просто, сухо ответила она, — уехать и не мешать жить ни мне, ни себе.

— Так я, я уже не нужен тебе?

— Нет, нет, нет!

Он положил руки на локотки кресла, точно собирался подняться на них.

— А когда мужчина понадобится, так ты позовешь кого-нибудь?

— Ну конечно, позову!

Буров встал.

— Вера! — разделяя слова, сказал он. — Вера! Я не уеду так просто, как ты думаешь. Я не могу так уехать.

Он сел снова, как будто для того только и вставал, чтобы произнести выразительные эти и не очень понятные слова.

— Да не уезжай. Мне-то что до того?

Буров посмотрел на нее сумасшедшими глазами, силясь досказать ими то, что осталось скрытым в других словах.

Но Вера не заметила его взгляда — за дверью послышались шаги и стук.

Она сжала виски, посмотрела на своего гостя, потом на бессильно распростертую на постели книгу, прошептала:

— Невозможно заниматься!

— Кто это?

— Ну Хорохорин, конечно!

Он встал и быстро запер дверь на крючок.

— Не смей открывать!

Вера взглянула на него с угрозою. Он шатнулся к ней, но сейчас же махнул рукою бессильно.

— А, все равно! Прощай! Я выйду здесь!

Он прошел к шкафу и, раздвигая висевшие там по стенам платья, открыл противоположную дверь. Вера с досадою захлопнула шкаф, затем скинула крючок с двери, схватила книжку и, уткнувшись в нее, крикнула:

— Входите же!

Дверь растворилась с быстротой вихря — вошла Зоя. Вера взглянула на нее и расхохоталась.

— А я думала — Хорохорин! — вздохнула она с облегчением и поцеловала взволнованную подругу.

— Я только на одну минуточку! — еще не отдышавшись, проговорила Зоя. — Я только узнать: прислали мне мои вещи из дому?

Вера улыбнулась.

— Письмо пришло тебе, а вещей не приносили!

Зоя стиснула губы, но тотчас же сделала равнодушное лицо и заговорила о другом.

Глава X

Отец

Управление уголовным розыском помещается у нас в центральной части города на Бабушкином взвозе и занимает бывший князя Куткина особнячок. От Бабушкина взвоза до Собачьего переулка ходьбы всего несколько минут, но это короткое расстояние, как чувствовал Петр Павлович Осокин легло между ним и дочерью, после ее ухода из дому, непроходимой бездной.

Приходя на занятия в угрозыск, Осокин, прежде чем приступить к работе, с затаенным злорадством неизменно заглядывал в окно, точно полагал украдкой, сквозь самые стены домов, увидеть раскаяние дочери. Но так как он ничего не видел, кроме крыш, труб да появившихся в самое последнее время на крышах антенн, а от дочери ничего, кроме коротенькой записки с просьбой доставить в Собачий переулок, дом 6, кв. 9, ее собственные вещи, не получал, то со вздохом и усаживался за свой стол.

Явившись в седьмом часу вечера (в угрозыске у нас занимаются и по вечерам) и в тот замечательный день, который потом так взволновал не только наш город, но и весь Советский Союз, Осокин по обыкновению заглянул в окно и с обычным вздохом сел на свой высокий стул под плакатом «Субинспектор[8] 2-го района».

Дочка ваша еще не вернулась? — спросил его, не поднимая глаз, субинспектор 4-го района, сидевший напротив. Он заранее знал ответ сослуживца и спрашивал вместо вечернего приветствия.

— Нет, сердито барабаня по столу, ответил Осокин, — нет! И известий нет?

— Известия есть! — сказал неожиданно Осокин, и тот изумленно поднял на него глаза.

— Какие же, Петр Павлович?

— Вещи потребовала! Вещи ее собственные, то есть там платьишки да бельишко… Да главное, видите ли, книжки кое-какие! И адресок сообщает: действительно, как мне и говорили, в Собачьем переулке, у какой-то подружки.

— Это в вашем, значит, районе?

— Так точно. Даже и дом этот знаю и квартиру был по одному дознанию.

Заявителей в комнате еще не было, и говорить о семейных делах можно было с полной откровенностью.

— Вещишки-то отослали? — равнодушно спросил субинспектор 4-го района.

Осокин вдруг нахмурился.

— Вот уж этого я, извините, не понимаю. Раз она свою собственную жизнь начала и от отца отреклась, то какие у нас могут быть с нею дела? Наконец, раз твои вещи тебе нужны, то прогуляйся сама! У меня посыльных нет для этого, а сам я и стар и охоты нет! Все это я письмом ей ответил…

— Гордый вы очень, Петр Павлович, с детьми!

— Да, горд, ибо ее вырастил, вспоил, вскормил и могу от нее уважения требовать. Ей мои родительские чувства не нужны — так и она мне не нужна!

— Ну, это вы напрасно! Случись с ней что-нибудь прибежит она, вы и простите!

— Я?

— Да, вы, конечно!