По озеру Судомля,
Что плещется у дома.
И рано-рано утречком
Закидывал он удочку.
Поэт он был немалый,
Да и рыбак бывалый.
Чуть свет переступал порог,
Чтоб видеть над водой парок.
Теченье, мысли так тихи…
Клевали рыба и стихи.
И хоть совсем не русый,
Мужик насквозь он русский.
И то навзрыд, то как огонь,
В руках его жила гармонь.
Навек его пленили
Любовь и грусть России.
И строки с нежной силой
Ей отдавал, красивой.
А позвала набатом,
И он ушел солдатом.
С тех пор застыли колкие
Шрапнели в нем осколки.
Прихрамывал, но ходкой
Была его походка.
Порывист, как мальчишка,
А семьдесят уж с лишком.
Он смолоду буянил,
Подвыпив в ресторане.
Такого песняка давал,
А после сам и завязал.
И, невеликий ростом,
Простой был, да непрост он.
И, не скупясь, душою
Одаривал большою.
И год за годом снова
Учил таланты слову.
Не оскудеть поэтами
Родной земле поэтому.
Как горько — став уже седым,
Отчизны вновь увидел дым.
Продажна и разнузданна,
Была им Русь не узнана.
И словно ранил в спину нож,
Когда совсем его не ждешь.
И ныла непрестанно
В душе и сердце рана.
Рыбачил он, как понял вдруг,
Что с ним удар — ни ног, ни рук
Уж нет. Но щуку, что поймал,
Он телом в лодке удержал.
Полгода он, бездвижный, угасал,
Но все ж успел — и книгу дописал.
Так, до последнего боец,
С бедой сражался мой отец.
И память поплыла по водам синим…
Прощается ветла, осот, осинник.
Он в лодочке — ныряет поплавок.
И вот последний, в никуда, рывок.
Колюша, Колюня, Колюшка,
Он рос озорной, как частушка,
В семье, по-крестьянски большой,
Поскребыш, сыночек меньшой.
РЕБЯТА, БЕРЕГИТЕ ЛЕС!
Это были последние слова умирающего поэта, обращенные к пришедшим навестить его друзьям. По сути, это его духовное завещание, обращенное ко всем нам. Завещание, которое подтверждено его творчеством. И конечно, понимать его следует шире, чем заботу только о лесе. Речь идет о живой природе вообще.
Уже в 1946-м послевоенном году, когда страна восстанавливала разрушенные города и партия в приказном порядке настраивала писателей на воспевание мирного строительства, Старшинов пишет стихотворение «Муравьи», в котором вандалом объявляется не враг или чуждая идеология (что в контексте времени было бы логично), но человечество в целом:
