Сергей Щербаков – Старшинов (страница 26)

Сдав через два месяца переводы в издательство, он вдруг обнаружил, что эти титанические усилия не прошли для него бесследно: ни переводы других авторов, ни собственные стихи не получались. В таком состоянии творческой летаргии поэт находился около года, шутя по этому поводу, что слишком «насосюрился». Он даже написал потом в назидание молодым заметку, которая называлась «О разумной трате поэтической энергии».

Впрочем, временный спад творческой активности можно объяснить и житейскими обстоятельствами, а именно прибавлением семейства, что всегда сопровождается немалыми хлопотами. Рожать его молодая жена захотела в Вильнюсе, видимо потому, что в такие моменты будущие мамы нуждаются в собственных. В Москве его ничего не держало, и они перебрались в Литву.

Следующие четыре года в Москве Старшинов только «зимовал», с конца апреля до октября проживая в литовской деревне, и даже, по выражению Эммы Антоновны, «выучил штук десять литовских слов». Там, как он говорил, «легко дышалось, хорошо работалось и хорошо ловилось». Кроме того, жить в деревне гораздо дешевле, чем в Москве, как бы ни были умеренны цены в ресторане ЦДЛ. Подробности его деревенско-литовского быта почти с дневниковой точностью зафиксированы в стихотворении «Я, как грач, хлопотлив и черен…» (1965):

Я, как грач, хлопотлив и черен. И, хотя зовусь москвичом, Я в полях, что заждались зерен, Появляюсь с первым грачом. Тут уж некогда веселиться — Ишь как начало подсыхать, На ладони лежит землица, — Сразу видно, пора пахать! А когда, подрастая, травы Ниже клонятся над росой, Я имею святое право На рассвете сверкать косой. А еще я могу на зорях Слушать, как поют петухи, Щук зубастых ловить в озерах И в сарае писать стихи. Но едва подступает осень, Прибавляется мне хлопот: Чем в полях тяжелей колосья, Тем обильней течет мой пот. Из земной, из бездонной глуби, — О, картофельная страда! — Достаю я за клубнем клубень, А спина болит — не беда. Не в романс, не на экране, Не витийствуя за столом, Это здесь я стираю грани Между городом и селом. Потому-то в моем народе Я считаться своим могу… Стало пусто на огороде, Пусто в поле и на лугу. Птиц на юг угоняет голод, И со мной ты, земля, простись. Только я улетаю в город Позже всех перелетных птиц.

Не думаю, что он сам ходил за плугом, как на то намекает вторая строфа: с его больной ногой это вряд ли было возможно. Но косить, жать рожь и копать картошку ему доводилось вволю, не говоря уже о ловле «зубастых щук» и писании стихов.

На это стихотворение один из друзей-учеников поэта Борис Пуцыло написал забавную пародию, обыграв в ней всем известную страсть старшего товарища к рыбной ловле:

Я, как грач, хлопотлив, наверно, Только, может быть, чуть почерней, Как потеплет — я на поле первый, Озабочен проблемой червей. Ни один не проскочит мимо, — Комья мерзлые все раскрошу, Этот жирный — его для налима, Этот тощий — его мы ершу. Ну а этот — пойдет для плотвицы, Ведь задуматься если, она В царстве водном не главная птица, Хоть по-своему тоже нужна. Отряхнув непернатое тело, Отдышаться сажусь на стерню. Разлюбезно-полезное дело Каждой рыбке готовить меню. Озирая окрестные дали, Слышу — в поле грачиный плач… Что, голубчики, опоздали? Это я — самый быстрый грач.

Рядом с деревней, где жил Старшинов, протекала маленькая чистая речушка, вдоль которой он, прихрамывая, уходил километров на десять, выискивая по омутам рыбу. Было у него и любимое озеро — Канчёгино, где ему была известна каждая выемка в береге. На это озеро он пригласил однажды порыбачить другого заядлого рыбака — Константина Воробьева, повести которого «Убиты под Москвой» и «Крик» считал «самыми правдивыми из всего, что было создано в нашей художественной литературе о войне». Хотя официальные критики, возможно, и не нюхавшие пороху, осуждали писателя за «настроение безысходности» и «искажение правды о войне».

Жил Воробьев в Вильнюсе, где его хоть как-то печатали, так что ехать ему было недалеко. Выпили литовской самогонки за встречу, после чего Воробьев долго ругал цензуру, снявшую в «Новом мире» его повесть о коллективизации «Друг мой Момич»; воспрепятствовать этому не смог даже сам Твардовский, пытавшийся отстоять ее на уровне ЦК партии (выше уровня тогда не было).

Но цензура цензурой, а рыбалка рыбалкой. На следующее утро помимо разной мелочи Воробьев поймал четырех больших лещей, чего самому Старшинову, рыбачившему на этом озере сотни раз, никогда не удавалось. Он вспоминал об этом с восхищением и без тени зависти (возможно, еще и потому, что его «специализацией» была ловля щук).

Литовско-деревенская жизнь оставила заметный след в творчестве Старшинова: стихи, рассказы, поэма «О старом холостяке Адаме», переводы литовских поэтов. Впрочем, еще Пушкин, говаривавший: «Деревня — мой кабинет», на собственном примере показал, как благотворно влияет на творческую результативность сельское уединение.