Сергей Щепетов – Род Волка (страница 30)
«Обжиг. Как это будет по науке? Удаление химически связанной воды и сплавление частиц глины. Или не сплавление? Кажется, при сплавлении должна получаться стекловидная масса типа фарфора. Пожалуй, это нам не нужно — излишество, как известно, вредит. Обжигают посуду в печи. Могу вспомнить десяток конструкций печей для выпечки хлеба в полевых условиях и ни одной — для обжига. По очень простой причине: вспоминать можно только то, что когда-то знал, но забыл, а я и не знал. В принципе, я могу представить, как такое сооружение должно быть устроено. А вот представить, как его построить здесь, — не могу! Ясно, что это должно быть некое замкнутое пространство, которое заполняется топливом и изделиями. Нужен дымоход и поддувало, чтобы поступал воздух для горения. Вот была бы пустая железная бочка-двухсотка — никаких проблем, а так… Тогда что, костер? Яма? Точнее — костер в яме? Можно ли вообще обжигать керамику на костре, лично мне не вполне ясно. Но с другой стороны, печи придумали на несколько тысяч лет позже, чем изобрели керамику. Значит…»
Глубокую яму Семен рыть не стал: во-первых, без лопаты это трудно, а во-вторых, в нижние слои не будет подтока воздуха. Кроме того, посуды получилось довольно много, и, если размещать ее в один слой, понадобится целый котлован. Потом он натаскал груду хвороста и решил на этом пока остановиться — изделия должны просохнуть. Другое дело, что он не знал, как долго и до какой степени нужно высушивать продукцию перед обжигом. На всякий случай Семен решил подождать дня три.
В принципе, если бы все посудины благополучно прошли сушку и обжиг, то проблему с посудой можно было бы считать решенной. По крайней мере — в первом приближении. Семен уже пускал слюни, мысленно обоняя запах тушеного мяса и ухи. Он даже начал присматриваться к растениям, прикидывая, какие из них можно будет использовать в качестве специй. Правда, хилое знание ботаники его в очередной раз подвело: кроме смородинового листа и дикого лука он ничего не нашел.
И вот исторический день настал. Семен навалил в яму хвороста, кое-как разровнял и выставил на него свою посуду. Сверху еще насыпал целую груду сучков и веток, стараясь, чтобы ни один горшок не оказался обделенным теплом и заботой.
Поджег с четырех сторон сразу. Пламя взвилось к небесам, и пришлось отойти подальше.
Это его спасло.
Первый выстрел раздался минут через пять. Следом — очередь и серия одиночных.
Потом все рвалось, трещало, в воздух летели угли и головешки, вокруг свистели осколки…
В полном остолбенении, даже не понимая, какой опасности подвергается, Семен смотрел на дело рук своих. Вот из костра вылетел черный обломок величиной с ладонь и, поднявшись на высоту метров двух, взорвался… Возле самого уха с диким визгом пронеслось что-то маленькое, тонкое и, наверное, острое. Потом что-то влепилось в лоб над левой бровью — не сильно и не больно, но по лицу потекло. Семен пощупал и выдернул из кожи плоский осколочек размером с ноготь. «А если бы в глаз попал? — подумал он отрешенно. — Мы в детстве, помнится, кидали в костер куски шифера. Тоже было интересно, но не до такой степени…»
Часа через два он подошел к дотлевающему костру. В золе лежал единственный уцелевший горшок. Семен аккуратно поддел его палкой, поднял, поднес поближе, чтобы рассмотреть. Видимых повреждений и трещин не было. Семен улыбнулся и, чтобы проверить, насколько посудина остыла, плюнул на нее.
С мелодичным звоном горшок осыпался на землю.
У Семена возникло сильное желание выпить чего-нибудь спиртного. Много и сразу.
Питекантропы, как известно, не сдаются — не умеют они этого. Уже на следующий день Семен сидел на прежнем месте, мял глину и, свирепо взрыкивая, скалил зубы: «А я все равно сделаю!»
Причина катастрофы была для него почти ясна: быстрый нагрев до высокой температуры превратил остатки воды в глине в пар. Вывод: сушить нужно лучше, а греть медленнее.
Глава 7
…Он решил спеть. Просто так — чтобы как-то отметить красоту тихого вечера и благостные ощущения в желудке. Заодно и проверить, не захлестнет ли его тоска по дому. И вообще, должен же он как-то самовыражаться?!
А петь Семен любил, но… Ну, не то чтобы совсем не умел — все-таки пару лет проучился в детской музыкальной школе, — но друзья не рекомендовали ему этим заниматься в замкнутом помещении и при посторонних. Они говорили, что сочетание луженой глотки со способностью исполнителя воспроизводить мелодию с точностью до полутона (не более!) на людей непривычных производит… скажем так, странное впечатление. Поэтому Семен демонстрировал свое искусство исключительно в местах отдаленных и малонаселенных. Боевые и лирические песни в его исполнении очень способствовали поднятию духа соратников в трудных маршрутах и на тяжелых переходах. Правда, злые языки говорили, что люди под его песни начинают быстрей шевелить ногами в надежде, что, когда они дойдут до цели, начальник перестанет наконец орать.
Он уселся спиной к костру (чтоб греть поясницу) и затянул, глядя в пустоту чужого мира: «Все перекаты, да перекаты…». Постепенно входя в раж, он прошелся по Городницкому, Кукину, Клячкину, Дольскому, Визбору, не забыл Галича и Окуджаву, а также Макаревича с «Синей птицей» и Шевчука с «Последней осенью», после чего приступил к Высоцкому. В яростном душевном порыве он исполнил «Баньку», «Охоту на волков», «Дом» и «Коней». Когда же он грянул «А у дельфина…», сопки отозвались гулким эхом. Кажется, где-то на склоне даже камешки посыпались. «Подпевают», — удовлетворенно подумал Семен и решил завершить цикл песней, очень популярной когда-то в студенческих кругах. Авторство ее так и осталось невыясненным: то ли очень ранний Высоцкий, то ли чья-то пародия на него:
Семен допел последний куплет и стал прислушиваться, не начались ли в горах обвалы. Вместо этого он услышал: «Обни аб ниаа, нидраз нивраа, таа-и…»
— Что-о?! — изумился Семен и резко повернулся. Сквозь дыру входа было видно, что туземец уже не лежит, а сидит на подстилке в своем шалаше. «Не может быть!» — не поверил своему счастью певец и спросил: — Что ты сказал?
Туземец грустно вздохнул, развел руками и выдал несколько фраз. Семен быстренько мобилизовал свои новые ментальные способности и сумел понять примерно следующее:
— Очень сильное заклинание, очень! Я не смог устоять — слишком сильное заклинание. Теперь мне придется жить мертвым… без друзей и врагов.
Семен встал, подошел к шалашу, опустился на корточки, посмотрел туземцу в глаза и заговорил, стараясь продублировать текст мысленным «посылом»:
— Наконец-то очухался, парень! Мне надоело пихать тебе еду в рот и выгребать из-под тебя дерьмо!
— Ты сам не захотел отпустить меня в Нижний мир, — не принял упрека туземец.
— Ах, вот как?! Я же еще и виноват?! Ладно… А зачем тебе, собственно, нужно в «нижний мир»? Что ты там забыл?
— Ничего… Вообще-то, я хочу к своим, но мне уже не родиться. Тропа воина редко приводит обратно.
— А куда же она приводит?
— В Верхний мир, конечно. Но сначала нужно пройти через Нижний.
— Годится… — пробормотал Семен, озадаченно почесывая затылок. — Дай подумать.
Был период, когда возня с «телом» настолько его достала, что он, уже не стесняясь себя, желал ему смерти. И представлял, какая замечательная жизнь у него начнется после этого. Тем не менее перешагнуть через собственное чистоплюйство Семен не смог и «помочь» человеку не решился. А потом привык, как привыкают к хроническому насморку или другой немочи. Он давно уже ни на что не надеялся, и меньше всего на то, что этот полутруп восстанет. И вот — пожалуйста! На радостях, что вечерняя «кормежка» и «гигиеническая процедура» сегодня отменяются, Семену хотелось сплясать и проорать все боевые песни, которые он помнил. Однако он взял себя в руки, подышал, успокаиваясь, и начал думать.
«Оказывается, я теперь могу общаться с людьми, не зная языка! Эх, такие бы способности, да в „тот“ мир, в „ту“ жизнь! Какая обида, блин! Похоже, что разговаривать с человеком, не зная языка, даже легче, чем с животными. Сочетание звуковой речи и „мысленного“ посыла создает эффект, близкий синхронному переводу. Самое смешное, что и он, кажется, меня понимает. Местный язык, похоже, весьма развит, в нем полно абстрактных понятий, но, слава богу, непроизносимых звуков, щелчков, цоканья языком и причмокиваний нет.
А вот что плохо… Скорее всего, у них тут принципиально иное отношение к жизни и смерти. Это, вообще-то, не оригинально. Скажем, у некоторых северных народов, занимающихся морским промыслом, раньше было не принято спасать упавшего в воду (а плавать никто не умел). Он сразу считался умершим, да и сам, наверное, полагал себя таковым. Совсем, кстати, не факт, что в древности жен и рабов насильно отправляли на костер вслед за умершим хозяином. Вполне возможно, что они туда шли добровольно. Похоже, этот чувак совершенно не собирался жить дальше, а я, значит, его заставил. Ну, с этим как-нибудь разберемся. По идее, теперь надо представиться, не звать же мне его Пятницей?»