Сергей Щепетов – Народ Моржа (страница 57)
Чужаки покинули стоянку утром, а в середине дня Семен явился с инспекцией. Среди немалого количества мусора, оставленного кытпейэ, трупа он не обнаружил. Мусор же представлял собой переломанные слеги от шатров, порванные или разрезанные покрышки жилищ и испорченную одежду. Это было сделано явно намеренно — по-видимому, таким образом кытпейэ переправили одежду и жилища в мир мертвых вслед за погибшими сородичами. Бродить среди всего этого хлама Семену быстро надоело, и он вышел на берег моря — чуть в стороне от моржового лежбища, чтобы лишний раз не тревожить животных, которым и так досталось.
Ветер слабо дул со стороны моря, прилив только начался, и Семен побрел вдоль кромки воды в сторону лежащей на пляже неразделанной туши убитого моржа. Он шел и думал о том, что в его родном мире даже в самом глухом месте море обильно представляет визитные карточки людей: поплавки и обрывки сетей, пластиковые упаковки и прочий мусор. Здесь же берег чист. Вон там волна, набегая на песок, переворачивает какой-то предмет, но он, конечно, к людям отношения не имеет.
Вскоре Семен обнаружил, что ошибся, — предмет представлял собой полуметровый сверток из оленьей шкуры мехом внутрь, обвязанный ремешками. Сверток обладал некоторой плавучестью, и, когда очередная волна перевернула его, Семен содрогнулся: ребенок. Мертвый.
«Вот такие детские кульки я видел у кытпейэ — это их рук дело. В жертву принесли или просто избавились? Сволочи… — Смотреть на море расхотелось, и Семен стал разглядывать чаек, галдящих над моржовой тушей. Сквозь их крики ему мерещился детский плач. — Чего они разорались? Сели бы да и клевали себе потихоньку. Как будто им кто-то мешает…»
Хлоп! — одна из птиц свалилась на землю. Хлоп! — еще одна закувыркалась в воздухе и упала на пляж.
«Из мелкашки кто-то стреляет. Снайпер, однако… — меланхолично подумал Семен и остановился, словно налетел на преграду. — Какая, к черту, мелкашка?!»
Из-за моржовой туши показался маленький кривоногий человечек и, тяжело переваливаясь, побрел к подбитой птице. «Становится все смешнее, — мрачно усмехнулся Семен. — Это кто еще такой?!»
Человечек держал за крыло убитую чайку и смотрел на приближающегося Семена. Тот же думал о том, что таких кривых ног — колесообразных — не бывает ни у каких всадников. Это явно болезнь.
Когда между ними осталось метра три, человечек упал на колени и низко наклонил голову — жидкие седые волосенки сзади были заплетены в неряшливую косичку. Семен успел рассмотреть, что лицо у незнакомца монголоидного типа, морщинистое, с коричневато-серой блеклой кожей, волосы на верхней губе и на подбородке можно пересчитать поштучно, глаз между складок век почти не видно. Меховая рубаха в полтора раза шире, чем нужно, и к тому же протерта кое-где до дыр. Штаны не лучше, обуви нет вовсе. Руки, точнее кисти рук, выглядят ужасно — с вздутыми венами и шишкообразно увеличенными суставами пальцев.
«Старик, причем глубокий, — вздохнул Семен, опускаясь на корточки. — Знакомая песня: когда племени тяжко, избавляются от стариков и младенцев. И зачем я сюда пришел?!»
— На меня смотри! — приказал он. — Мне в глаза — говорить будем.
Старик поднял голову, и Семен, вглядываясь в щелки выцветших глаз, начал налаживать ментальный контакт.
— Твое имя, кличка, обозначение?
— Нгычэн.
— Ты кытпейэ?
— Я нгычэн.
— Очень приятно, — грустно усмехнулся Семен. — А я — Семхон Длинная Лапа, лоурин из рода Волка.
В глазах собеседника что-то мелькнуло — не то испуг, не то интерес.
— Волк?!
— Типа того. Мы все волки, но я еще и Семхон.
— А я — нгычэн. Ворон.
Контакт наладился — старик был почти спокоен, ничего, кажется, не боялся и испытывал слабый интерес к собеседнику. Разобраться с его личностью, однако, оказалось непросто. Нгычэн — это его кличка среди кытпейэ, которая обозначает былую принадлежность к иной общности — людей-воронов, то есть нгычэнов. Этой общности (племени? клана?) давно уже не существует — старик, вероятно, последний. Семен сразу же предположил, что «вороны» жили тут до прихода кытпейэ и были уничтожены или ассимилированы — примерно так и оказалось. Старик много лет прожил среди кытпейэ, но сохранил клеймо чужака. Сейчас он оказался уж слишком старым, и его оставили умирать.
— Какой же ты старый? — удивился Семен. — Вон, птицу подбил — я бы так не смог.
— Подбил… Когда близко — могу… Ты привел к людям мертвого воина — мужчину без рук. И заставил его взять. Два калеки — слишком много. Мне пришлось остаться.
— Та-ак! — почесал затылок Семен. — В каменном веке, как и в любом другом, ни одно благое дело не остается безнаказанным, это я знаю. Расскажи мне про своих «воронов»… И заодно как ты умудрился дожить до таких лет среди чужаков.
Пожалуй, Семен погорячился — слишком многого захотел от первого контакта. Но ему нужно было отвлечься — поскорее забыть плавающий в воде кожаный сверток и чтоб перестал мерещиться близкий детский плач. Он мало что понял из рассказа, да и правильно ли?
Какая-то общность людей-птиц действительно существовала. Она как-то была связана с водой — жили они не то в дельте реки, не то на озерах. Вполне возможно, что птицы если и не являлись их основной добычей, то играли важную роль в питании. Соответственно выработались специфические способы охоты — петли, силки, сети, «крутилки» и «шибалки». Тех мест уже нет (они изменились), как нет и нгычэнов. Кытпейэ переняли у них многое, но почти все быстро утратили. Теперь вот умирает искусство (магия) «шибалки». Этого старика и держали так долго в племени, потому что он был как бы последним настоящим носителем умирающего искусства исчезнувшего народа.
— …Только от демонов оно не помогло. Теперь, наверное, никому не нужно. Многие мальчишки умели, но они погибли. Новые вырастут не скоро…
— Сами виноваты… — буркнул Семен. Что такое «крутилка», он из объяснений понял — по-видимому, бола, а вот «шибалка»… — Покажи!
На ладони старика лежал кусок кожи, свисали ремешки. Семен взял, стал рассматривать. «Ничего нового — обычная ременная праща. Такие я видел у убитых кытпейэ: два узких ремня, привязанных к овальной кожаной закладке. На конце одного петелька, которая надевается на средний палец, на конце другого — узелок. Он отпускается в момент броска. Все предельно просто. Кроме одного: дед с полутора десятков метров сбивал из этой штуки чаек! Влет! А у меня и в нужную сторону камень не всегда летел…»
— Что ты мне свои ремешки показываешь?! Я их уже видел. Ты покажи, как кидаешь! На ваших воинов мне смотреть было некогда.
Старик с трудом поднялся на ноги. При этом в суставах у него что-то хрустнуло. Расправил пращу, петельку надел на средний палец правой руки, узелок зажал между большим и указательным пальцем. Поднял с земли камень, осмотрел его и бросил. Поднял другой — почти окатанный голыш размером с куриное яйцо. Вложил камень в закладку и прижал большим пальцем.
Ноги он расставил чуть шире плеч, левую руку вытянул вперед так, что зажатый в закладке камень оказался на уровне глаз. Правую руку с ремешками в пальцах тоже поднял и согнул: вперед смотрел локоть, а натянутая праща оказалась с левой стороны головы. Он как бы целился, наводя камень на мишень.
Ремешки еще больше натянулись и… выстрел!
Да-да, именно выстрел, а не бросок! С довольно громким хлопком!
Деталей Семен, конечно, не рассмотрел. Вроде бы левая рука отпустила закладку с камнем, а правая сделала стремительный мах.
Дедок собрал распущенную пращу в ладонь, потер поясницу и заковылял к добыче — до убитой птицы (перед смертью она чистила клюв на камне) было не менее 30 метров.
У ошарашенного этим действом Семена возникло сразу две мысли: где-то он про такую технику читал. И вторая: так не бывает! Всякое там прицеливание — бутафория! Какой смысл что-то куда-то наводить, если снаряд пойдет с другого места?!
— Покажи еще раз! — попросил он. — Только медленно! И птиц не бей — я тебе сейчас мишень поставлю!
Семен побежал к невысокой известковой скале, намереваясь водрузить на нее камень или обломок бревна, валяющийся у основания.
Добежал, нагнулся и… замер.
Это был не камень и не обломок. Сверток знакомого вида. И он шевелился!
Плохо соображая, что делает, Семен протянул руку и пальцем отогнул край шкуры. Сморщенное, посиневшее от натуги детское личико…
— Да, — кивнул старик. — Всех сосунков оставили.
— Какого черта?! Почему?!
— Они все равно умрут зимой… Лучше отдать Уткэ…
— Ур-роды! Где они?! Сколько их было?!
— Не знаю… Вон там есть, и там…
Довольно долго Семен бегал по пляжу и орал на разных языках:
— Всех собрали?! Всех?! Или еще где-то есть?! Где?! Где?!
Потом он немного успокоился, отдышался и почти вернул себе способность соображать. Трое младенцев были живы. Правда, кричать уже не могли.
Так круто Семен не влипал давно…
— Старик, я бы оставил тебя подыхать здесь, но… Но мне одному не дотащить их. Пошли!
— Зачем? Не мучай нас…
— Заткнись! На стоянке две тетки недавно родили — у них молока полно!
— Демоны…
— Какие к черту демоны?! У меня сына родного питекантроп вскормила! Давай, шевелись быстрее! Надо же так попасть…
Быстро передвигаться Нгычэн не мог — что-то у него было не в порядке с ногами. Семенов мат ускорению не способствовал — старик его не боялся. До поселка они добрались уже в сумерках.