Сергей Щепетов – Народ Моржа (страница 27)
Рыжий повел своих куда-то на запад-северо-запад. Люди, как и прочие хищники, двинулись следом. Они подбирали трупы и добивали совсем ослабевших животных. Вожак выглядел очень истощенным, но шел уверенно и мощно, не сбавляя и не наращивая темп. И вдруг остановился, задрал хобот, протрубил и рухнул на снег. Как водится в таких случаях, самцы сомкнули строй и двинулись дальше. Клин сначала превратился в линию, потом у нее образовалось два выступа. Затем один из них исчез — кто-то переоценил свои силы. Образовался новый кособокий клин с новым вожаком во главе. Если это и конкуренция, то конкуренция за право умереть раньше других…»
Рыжий лежал и пытался дышать. Он знал, что агония может длиться очень долго. Если не помогут. Но саблезубы прошли мимо — им сейчас хватало более удобной добычи. Люди же остановились и стали совещаться. Поблизости зачем-то крутились несколько волков, но от них никакого толку не бывает.
«Почему двуногие медлят?! — Мамонт был почти в отчаянии. — Если уйдут и они…» Рыжий не мог общаться, с людьми, не мог обратиться к ним. Он знал лишь одного двуногого, которого понимал и который понимал его. Только этого странного существа поблизости не было — мамонт чувствовал это.
Двуногие падальщики все-таки ушли — вслед за стадом, подгоняя собак, привязанных к длинным предметам. Один из них, правда, задержался ненадолго — он пытался о чем-то говорить с волками. Когда последний человек и волки исчезли, Рыжий понял, что будет умирать долго. Может быть, его еще живым начнут обгрызать мелкие хищники…
Прошла ночь, новый день перевалил за середину, а Рыжий все еще был жив. Правда, нарастающее кислородное голодание все чаще и чаще погружало его в смутный мир предсмертных видений. Он уже ничего не хотел и был спокоен. Его сила, ум, может быть, удачливость спасли жизнь очень многим «своим», позволили родиться и выжить десяткам новых детенышей. Он пережил многих сильных, хотя давно перестал заботиться о себе. В эти последние зимы не раз и не два ему казалось, что больше он уже не может и имеет право, наконец, умереть. И каждый раз оказывалось, что все-таки может — еще немножко. А потом — еще. И еще чуть-чуть… Но теперь — все. Больше в нем ничего не осталось — ни сил, ни желаний.
— Пай-пай! Пай-пай, лари! — визжал мальчишка и размахивал палкой, заменяющей ему остол. — Быстрее, быстрее, серые!
В эту поездку Семен решил взять не Перо Ястреба, а школьника-лоурина. Перо все-таки довольно крупный мужчина, мальчишка гораздо легче, и, значит, можно будет нагрузить на нарту побольше травы, благо местной «валюты» в форте накопилось достаточно. Лоуринские же пацаны обращаться с упряжками учатся очень рано: волокуша с собакой давно стала их любимым развлечением. Кто из старшеклассников поведет вторую упряжку? Юрка, конечно…
Теперь парнишка азартно кричал, хотя перегруженные нарты и так неслись на предельной скорости — вот-вот перевернутся. Его упряжка состояла из шести некрупных лесных волков. От криков они ускорялись и начинали догонять первую нарту. В ее упряжке работало пять серебристых степных амбалов, и им волей-неволей приходилось тоже прибавлять скорость. И вдруг что-то случилось: вожак степняков издал звук, похожий на короткое рычание, и упряжки синхронно начали замедлять ход, а потом и вовсе остановились. Одним движением передних лап вожак освободился от сбруи — широкой ременной петли с одной связью через спину. Он повернулся и, тяжело поводя боками, потрусил ко второй нарте. Встать с нее юный погонщик не решался — а вдруг рванут? Причин же остановки он не понимал и пихал тупым концом палки в бока ближайших волков:
— Ну, вы что?! Чего встали-то?! Поехали!
Мальчишка что-то почувствовал, повернулся и… замер: волчья морда — глаза в глаза. В полуметре. Несколько секунд вожак просто смотрел, а потом поднял верхнюю губу и показал клыки. Очень большие. Повернулся и неторопливо двинулся к своей нарте.
Волк добежал до лямки, валяющейся на снегу, и остановился. Он стоял и ждал — надеть сбрую сам зверь, конечно, не мог. Юрка неподвижно сидел на своем месте. Его раскрасневшееся на морозе лицо стало белым — почти как снег.
Семен поднялся и подошел к волку. Поинтересовался вполне равнодушно, как бы мельком:
— «Зачем напугал детеныша?»
— «Шуметь не надо, — спокойно ответил зверь. — Здесь я веду (командую всеми). Щенок…»
— «Он и есть щенок (в смысле — совсем маленький), — согласился Семен. — Поэтому ничего не понимает. Просто он лоурин, а какой же лоурин не любит быстрой езды?!»
— «Любить будет, когда вырастет, — как бы проворчал волк. — Надевай ремень — уже близко».
«Знаем мы эти волчьи „близко“, — подумал Семен, выдергивая из снега остол. — Впрочем, сейчас ему виднее».
Рыжий лежал, и ему грезилось, что возникли новые запахи и звуки. Это, конечно, появился тот — знакомый — двуногий и сейчас убьет его. Только мамонт уже чувствовал себя почти мертвым и не мог обрадоваться по-настоящему. Ему казалось, что он опять идет. И вдруг снег под ногами кончается — кругом земля, покрытая густыми прядями высохшей травы. Она так пахнет… Или этот запах появился на самом деле — вместе с запахом волков и человека? Нет, конечно…
— Я буду разгружать, — сказал Семен мальчишке, — а ты разрезай ремни и вываливай траву в кучу — прямо на снег. Наверное, уже поздно, но назад все равно не повезем — кто-нибудь другой подберет.
Семен посмотрел на получившийся ворох: «Мамонту, конечно, на один укус. Или на три — даже смешно…» Потом подошел к лесным волкам, опустился на корточки:
— «Идите с нартой и детенышем туда, откуда мы пришли. Там вам дадут мяса. Можете не слушать его в пути — просто доставьте живым. Отправляйтесь!»
Юрка был явно не в восторге от перспективы проделать обратный путь наедине с волками. Кроме того, ему было жутко интересно, что такое задумал учитель? Зачем Семен Николаевич пригнал к умирающему мамонту две нарты, нагруженные связками сухой травы? Он же все равно ее есть уже не будет…
Семен дождался, пока нарта скроется за ближайшим холмом, вздохнул и обратился к оставшимся волкам:
— «Не распрягайтесь пока. Мало ли что… Отойдите в сторонку и подождите».
Пока животные выполняли просьбу, он смотрел на мамонта: «Когда-то я тоже лежал в степи и тихо умирал. И ничего мне было уже не нужно — такая смерть меня в общем-то устраивала. Но пришел Волчонок с какими-то незнакомыми волками и все испортил: раны мои звери вылизали и даже умудрились привести людей. Ненаучная фантастика, конечно, но так было. И никому, кроме меня, это удивительным не показалось, ведь волк — тотемный зверь нашего рода. С тех пор я прожил уже много лет и, пожалуй, не жалею об этом. Ситуация вроде бы повторяется, только роли людей и тотема поменялись. Надо бы отдать долг — жизнь за жизнь. А как? Если только…»
Наст вокруг был взломан, его обломки перемешаны со снегом и звериным пометом — тут прошло стадо. Проваливаясь временами чуть ли не по колено, Семен обошел мамонта, остановился возле головы. Верхний глаз открылся и вполне осмысленно посмотрел на него. Семен заговорил — вслух и мысленно:
— Что, Рыжий, отдохнуть решил? Бросил «своих», да?
— «Больше не могу», — пришел беззвучный ответ.
— Врешь! — рассмеялся Семен и пнул ногой бивень, торчащий вверх (тот даже не шелохнулся). — Врешь! Ты просто бросил их! Во время беды, во время наста!
— «Больше не могу. — Мамонт шевельнул раздвоенным концом хобота, словно пытался что-то ухватить. — Нет еды (для меня) давно. Слишком давно».
Семен отошел и вернулся с ворохом сухой травы и веток. Свалил ношу на снег, засыпав конец хобота. Он понимал, что траву зверь не возьмет, но запах… Мысленный контакт не прервался. Семен глубоко вздохнул, избавляясь от последних сомнений. И закричал:
— Ты решил сбежать из Среднего мира! Слабак! Теперь «твои» будут умирать — один за другим, один за другим! Вокруг полно еды, а «твои» будут умирать!!!
Он выдернул из петли за спиной пальму и, перехватившись, наотмашь ударил древком по маленькому волосатому уху мамонта. Ему показалось, что зверь вздрогнул…
— Вставай, вонючая падаль, вставай! — драл глотку Семен и «передавал» образы падающих мамонтов, их предсмертный рев. А вот мамонтенок пытается добраться до сосцов матери, но она отгоняет его — у нее давно уже нет молока… И трупы, трупы, трупы — темно-бурые туши, лежащие в степи, — большие и маленькие.
— Вставай!!! — орал Семен и бил тяжелой палкой, стараясь попасть по чувствительным местам. — Здесь полно еды!!! Ее хватит на всех, а ты лежишь! Они не найдут ее и будут умирать! Ты предал их! Ты бросил их! Они шли за тобой, а ты оказался слабым! Ты оказался трусливым и глупым!
Семен чувствовал ответную реакцию мамонта — сначала слабую, потом все более сильную. Удивление, недоумение — почему, зачем двуногий беспокоит его, если не может убить?! Потом возмущение: со времен детства никто не смел!.. А тут двуногий — маленький, ничтожный, слабосильный падальщик! Медленно, постепенно возмущение перерастало в гнев. Семен чувствовал это и распалял себя все больше: орал какую-то матерную чушь, лупил древком и обливал презрением эту груду шерсти и истощенного мяса. Он понимал, что со страшной силой расходует свою нервную энергию, свою «жизненную» силу, но другого выхода не видел — что-то изображать, притворяться сейчас было бесполезно. Он и не притворялся, а действительно впадал в исступление от безграничной власти над бессильным гигантом: можно выколоть глаза, можно отрубить хобот!