Сергей Щепетов – Люди Быка (страница 28)
— А тапом в капу не хочешь? — лениво огрызнулся Семен и отошел в сторону.
Народ пробуждался, судя по всему, с великого перепою, но, несмотря на это, куда-то мужественно собирался. Кряхтя и охая, мужики справляли нужду (отойдя на пару шагов в сторону), поправляли плетеную обувь, пристраивали за спиной пустые мешки, разбирали копья-рогатины. Тот, которого Семен отправил в нокаут, очухался, встал на четвереньки и начал блевать. Спустя некоторое время он прекратил это занятие, уселся на землю, взялся руками за голову, обвел присутствующих задумчивым взглядом и изрек:
— Тибидахал я такую тапню! Мы за народ мапимся, капами своими тапим, а нас!.. А они!.. Отапели совсем! Да пошли все в мапу, тапом им в капу!
Народ прекратил сборы и стал переговариваться в том смысле, что, мол, действительно, это не жизнь, а сплошной тарах и даже тибидах! Обсуждение становилось все более оживленным и возмущенным. Суть его Семен улавливал с трудом, но постепенно стало заметно, что в толпе все обращаются, в основном, к широкоплечему белобрысому парню, опухшая рожа которого покрыта веснушками. Наконец общее решение было принято. Звучало оно примерно так:
— Верно говорит Филя: как тарах, так тибидах, а как тапом в мапу, так тибидах тарах!
Порешив на этом, мужики начали составлять обратно в пирамиду свои рогатины и снимать заплечные мешки. Миля и еще двое парней куда-то отправились — уверенным, но не очень твердым шагом. С собой они прихватили кособокий глиняный кувшин с обколотым горлышком. Минут через пятнадцать они вернулись: посудину Миля держал двумя руками перед собой, боясь расплескать содержимое. Народ приветствовал прибывших радостными криками. Суть их сводилась к утверждению, что Миля, в отличие от некоторых, настоящий тал, и с ним можно тибидахать любой тарах.
Кувшин пошел по кругу. То, как народ пил, привело Семена в полное недоумение. Оно еще больше возросло, когда люди начали на глазах косеть, а в посудине что-то еще оставалось! Любопытство бывшего ученого взяло верх, и Семен махнул рукой на гордость вождя и учителя народов:
— Мужики-и! — заныл он. — Дайте тибидахнуть!
— А-а, гургул! — заметил-таки Семена подобревший народ. — Ты почто Филю тапнул?
— Он первый мапиться начал! — не смутился попрошайка. — Дайте глоточек!
— Самим мало! — сказал народ. — Будем мы еще тапаных гургулов поить! Спой-спляши, тогда дадим!
— А в капу меня поцеловать не хотите? — ехидно поинтересовался Семен
— А тапом по мапе?! — слабо возмутился народ. — Тибидахай отсюда! Нам еще целый день сегодня тарахаться. Может, без капов останемся за людей наших, а ты последнее забрать хочешь?!
— Не-ет, — осенило Семена. — Никуда вам сегодня тибидахать не надо. Тарахайтесь сколько хотите!
— Это почему же не надо? — заинтересовался народ.
— Тибидахнуть дадите — тогда скажу!
После краткого обсуждения кувшин Семену все-таки дали — с условием, что только один глоток. Он, правда, и его не выпил — поперхнулся, закашлялся и вернул кувшин. Народ стал ржать и выражаться в том смысле, что нонеча не то, что давеча!
Вообще-то, плюясь и кашляя, Семен ломал комедию. Ему нужно было время, чтобы осознать результаты проделанного опыта. Дело в том, что в кувшине оказалось не пиво и не бражка, а самый настоящий самогон — с сивушными маслами, с полынным привкусом, но настоящий! «Откуда?! Сами додумались, или мое тлетворное влияние сюда докатилось?! Вот тебе и глухомань… Надо выяснить!»
Однако прежде, чем заняться дальнейшими исследованиями, следовало расплатиться за полученную дозу.
— Ну, — вопросили мужики, — и почему же мы сегодня никуда тибидахать не можем?
— А потому, — снисходительно ответил Семен, — что сейчас не утро, а вечер!
— Да?! — хором переспросил народ и, отвесив челюсти, стал разглядывать небо. Вообще-то, соленосов такая ситуация, похоже, устраивала — никуда идти они не хотели. Тем не менее возник спор: с какой стороны в этой деревне солнце всходит, а с какой садится? В конце концов большинство пришло к выводу, что гургул скорее прав, чем наоборот, и это дело надо отметить. Миля вновь отправился за самогоном, и Семен увязался за ним. То, что он увидел в местной «пивоварне», вышибло у него слезу умиления: там действовал самогонный аппарат! Причем его — Семеновой — конструкции: глиняный котел с бражкой, накрытый вогнутым блюдом, в которое налита вода. «Вряд ли они изобрели это сами! Но как узнали, как сюда попало мое „ноу хау“?! Впрочем, подходящей посуды тут полно, а времени, чтобы принести весть о новом напитке, было предостаточно. Все понятно, но… Но какая восприимчивость! Какая мощная тяга ко всему новому!! Прямо чувство гордости за предков охватывает! А полынь тут при чем? Ну, наверное, при том же, при чем хмель в родном мире — вкусовая и ароматизирующая добавка».
Своих людей Семен увел ночевать в неблизкий перелесок. В непосредственной близости от бригады пьяных соленосов он испытывал беспокойство не только за судьбу Нилок, но и Пита. Сам же, рискуя здоровьем, вернулся, задавшись целью прояснить местные обстоятельства.
К следующему вечеру он их прояснил, а еще через сутки пришел к выводу, что отсюда надо сматываться — и побыстрее. Ватага соленосов проводила время в Пендюрино довольно однообразно. Когда героям-снабженцам удавалось поправиться после вчерашнего, они начинали демонстрировать местным жителям свои буйство и удаль. Троица главарей оказалась теми, кто хоть как-то владел оружием: Филя — дубиной, Миля — копьем-рогатиной, а низкорослый тощий Киля — луком. Воспрянув духом после соответствующей дозы, Филя принимался бродить по деревне, цепляясь ко всем встречным-поперечным для выяснения отношений. При реальном или мнимом отпоре он начинал гоняться за местными мужиками, размахивая своей дубиной и издавая рев обиженного динозавра. Обычно это мероприятие обходилось без жертв, поскольку туземцы были, что называется, в заднице настеганными и улепетывали со всех ног. Киля, как человек почти интеллигентный, ни к кому не цеплялся. Он вставал где-нибудь на бойком месте и начинал пулять из своего лука во все, что движется. Снаряды у него были не серьезные — просто заостренные палки — но кожаное ведро с водой, висящее у женщины на коромысле, метров с десяти они пробивали насквозь. Миля же оказался утонченным эстетом: притаившись за углом, он подкарауливал местных девиц. Улучив момент, он поддевал копьем подол рубахи и норовил приколоть его повыше — к стене ближайшего дома. Если это удавалось, многочисленные зрители разражались громом оваций и принимались рассматривать (и щупать!) результат. Филя же плотоядно облизывался в ожидании тех, кто захочет заступиться за пострадавшую. Таковых обычно не находилось. Семен не переставал удивляться безмятежности туземок — они почему-то не учились на опыте друг друга, а продолжали успешно ловиться на Милины штучки.
Созерцание этих забав Семену надоело очень быстро, и он озаботился философской проблемой: «Многие ватажники-соленосы добирались сюда не одну сотню километров лесных троп. Что же их остановило? По рассказам, от заветного месторождения соленосов отделяет всего два-три дня пути. В былые годы, говорят, они делали из Пендюрино по нескольку ходок, чтобы рассчитаться с долгами за хлеб и пиво, и лишь после этого отправлялись с полными мешками соли к родным пенатам. В этом году они дальше Пендюрино не двинулись, множа и множа долговые зарубки у местных старейшин. Похоже, причиной задержки стало появление в деревне самогонного аппарата, который позволяет перерабатывать в самогон чуть ли не любые отходы пивного производства. Эти отходы, включая бракованный солод, активно подтаскивают сюда жители окрестных деревень, в расчете на то, что в итоге местные старейшины отсыплют им дополнительно пайку соли в соответствии с вкладом в спаивание соленосов».
Сами же ватажники обосновывали свою задержку иначе. Как именно, понять Семену было трудно, поскольку изъяснялись они не просто «матом», а на каком-то своем сленге, на его основе составленном. Звучало это примерно так:
— А почему за солью-то не идете? Почему здесь торчите?
— Ты тапнулся, гургул?! Или мапнулся?! Там же полный тарах-тибидах в этом годе! А тибидахать два дня туда, а обратно — и того тапистее!
— Да уж скажи честно: дух боевой растеряли, порыв свой геройский пропили!
— Ну, ты, гургул! Ща тибидахну!
Словесное общение прерывается на пару минут, необходимых Семену, чтобы доказать собеседнику абсолютную невыполнимость его угрозы. Продолжение пояснений таково:
— Мапишь, гургул: там — за тапней этой — нынче сплошные тибидахи тарах-тибидахаются. И столько этих тибидахов там раскапилось, что ни один замапленный тап туда в трезвом виде не мапнется. Ждать надо, пока эти тарахи натибидахаются и умапят к тибидахнутой тапе. Вот тогда и мы потарах — тибидахаем!
— Ну, ты, мапа тапнутая, сказал… — озадаченно чесал затылок Семен: «С таким же успехом можно беседовать с питекантропами о смысле жизни. В общем, полный атас».
Собственно говоря, Семен не имел ничего против того, чтобы заняться изучением данной конвиксии. В первый же вечер он заработал кулаками достаточно авторитета, чтобы его не называли «мапнутым гургулом», не посылали «к тапу» и не заставляли пить наравне со всеми. Время от времени, конечно, свой статус приходилось подтверждать. Чтобы это случалось пореже, Семен старательно притворялся пьяным, если же проба сил становилась неизбежной, старался не наносить увечий. Он чувствовал какую-то внутреннюю, глубинную симпатию к этим мужикам. Вместо унылого бесконечного труда огневых земледельцев они выбрали стезю золотоискателей, даже круче — этаких викингов (или кого?) далекого будущего. Несколько дней смертельного риска сделают парня владельцем какого-то количества белесого грубозернистого порошка, за щепотку которого всюду будет кров, еда, выпивка и отдастся любая женщина, какие бы побои ей ни грозили потом. Да и старейшины в любой деревне с радостью отдадут во временное пользование и молодых жен, и дочерей, и внучек, отсыпь им горсточку. А всего и надо-то — дойти и вернуться!